— Слыхали про ту ирландку? Говорят, она смерть за собой носит.
— Про кого вы?
— Да про кухарку, Мэри Мэллон. Где она — там тиф. В одной семье заболело шестеро из одиннадцати. А она при этом здорова как бык.
— И что же с ней сделали?
— Сыщик один нанялся, Джордж Сопер. Вычислил её, пришёл с полицией. А она — вилкой на него! Кухонной, для мяса. Еле ноги унёс.
Этот разговор мог состояться в Нью-Йорке начала XX века, в любой кухне, где служанки перемывали кости очередной знаменитости. Ирония судьбы: Мэри Мэллон не хотела быть знаменитой. Она хотела просто хорошо готовить и зарабатывать. Но история распорядилась иначе, навсегда оставив за ней прозвище, от которого она так и не смогла избавиться, — «Тифозная Мэри». Её имя стало нарицательным в англоязычных странах: так называют любого, кто распространяет болезнь или беду, не всегда осознавая это.
Ирландская мечта
Мэри Мэллон родилась 23 сентября 1869 года в Кукстауне, графство Тайрон, в Северной Ирландии. В 1884 году, в возрасте пятнадцати лет, она покинула родину и отправилась через океан в поисках лучшей жизни . В Америке её ждала тётя — и бесконечная череда домов богатых нью-йоркцев, где можно было наняться в прислугу.
Мэри оказалась талантливым кулинаром. Она управляла кухонными работниками, сама покупала продукты, и к ней обращались не иначе как «мисс Мэллон». Её фирменным блюдом было персиковое мороженое — холодный десерт, который, как позже выяснится, для некоторых мог стать смертельным лакомством.
По воспоминаниям современников, в 1907 году, когда её уже обнаружили как носителя тифа, Мэри была женщиной в самом расцвете сил. Около 170 см ростом, она была блондинкой с яркими голубыми глазами, волевым лицом и атлетической фигурой. Никто, глядя на эту сильную, красивую женщину, не мог бы заподозрить, что она носит в себе смерть.
С 1900 по 1907 год Мэри работала в домах восьми семей на Манхэттене и в окрестностях. И в каждой из этих семей люди заболевали брюшным тифом. В 1900 году в Мамаронеке появились первые больные. В 1901-м у семьи, которую она обслуживала, открылась лихорадка, а работавшая в той же семье прачка умерла. Затем Мэри перешла в семью местного адвоката, в которой вскоре заразились семеро из восьми членов семьи. В 1904 году, работая у адвоката Генри Джилси, она стала причиной заболевания четверых из семи слуг.
Но Мэри каждый раз успевала ускользнуть до того, как её начинали подозревать.
Её работодатели не могли понять, откуда к ним пришла беда. Брюшной тиф был убийцей бедняков, он процветал в антисанитарных трущобах Нью-Йорка, где в 1906 году от него умерли 639 человек. Жители Пятой авеню считали себя защищёнными от этой напасти. Они ошибались.
Охота на носителя
Возможно, тайна так и осталась бы нераскрытой, если бы не лето 1906 года. В конце того года Мэри нанялась к богатому банкиру Чарльзу Уоррену, который снял дом на лето в Ойстер-Бей на Лонг-Айленде . В доме было одиннадцать человек. С 27 августа по 3 сентября шестеро из них заболели брюшным тифом.
Домовладелец, понимая, что после такой вспышки никто не захочет арендовать его собственность, нанял независимого эксперта. Им оказался Джордж Сопер — не детектив, а инженер-строитель, специалист по санитарии, который уже занимался расследованием эпидемий. В Нью-Йоркском департаменте здравоохранения его называли «борцом с эпидемиями».
Сопер начал с того, что исключил стандартные причины тифа: контакт с больными, заражённую воду и продукты. Вода в доме оказалась чистой. Тогда он обратил внимание на кухарку, которая приехала за три недели до того, как заболел первый человек.
Он составил список всех семей, где работала Мэри, и обнаружил зловещую закономерность: из восьми семей, где она трудилась, брюшной тиф поражал членов семи . Двадцать два подтверждённых случая.
В отчёте Сопер писал:
«Было установлено, что семья сменила повара 4 августа. Примерно через три недели началась эпидемия тифа. Новый повар, Мэллон, оставалась в семье недолго и ушла примерно через три недели после начала эпидемии. Мэллон описывалась как ирландка лет сорока, высокая, полная, незамужняя. Она казалась совершенно здоровой» .
Сопер знал о существовании бессимптомных носителей — людей, которые переносят болезнь, но сами не болеют. Эта концепция была описана в европейской литературе, но для Америки она оставалась новостью . Он предположил, что Мэри — именно такой носитель. Но для подтверждения ему нужны были её образцы.
Так началась охота.
Буйная Мэри
В марте 1907 года Сопер настиг Мэри на новом месте работы — в доме Уолтера Бовена на Парк-авеню. 23 января того же года горничная Бовенов заболела тифом, а затем заболела и умерла дочь хозяев . Именно этот случай позволил выявить Мэри как распространителя.
Сопер пришёл на кухню и объяснил ей ситуацию. Она не поверила. Он потребовал образцы. Она ответила ему... вилкой.
Сам Сопер вспоминал:
«Мэри не потребовалось много времени, чтобы отреагировать на это предложение. Она схватила кухонную вилку и двинулась в моём направлении. Я быстро прошёл по длинному узкому коридору, через высокую железную калитку, вышел на улицу и на тротуар. Я чувствовал, что мне повезло спастись» .
Но Сопер не отступил. Он вычислил любовника Мэри и договорился с ним, устроив встречу в их комнате на Третьей Авеню, взяв с собой доктора Рэймонда Хублера. Мэри была в ярости от неожиданной встречи. Она кричала, что тиф и так бушует повсюду, а сама она абсолютно здорова, симптомов никогда не имела и не позволит себя ни в чём обвинить. Сопер получил отказ.
Тогда он обратился в департамент здравоохранения. Там решили послать к Мэри женщину — доктора Сару Джозефин Бейкер, одну из первых женщин в Америке, получивших докторскую степень по общественному здравоохранению. Её отец умер от брюшного тифа, и она посвятила себя профилактической медицине. Бейкер должна была убедить Мэри добровольно сдать анализы.
Миссия провалилась. Мэри выставила и её.
Но Сара Бейкер была не из тех, кто отступает. Она заручилась поддержкой пяти полицейских и вернулась на Парк-авеню 19 марта 1907 года. Мэри встретила их у двери с длинной кухонной вилкой в руке — «как рапирой», по словам Бейкер . Затем она бросилась бежать через задний двор и спряталась в сарае.
Полицейские нашли её. Сопротивление было яростным. Бейкер вспоминала:
«Она вышла сражаясь и ругаясь — и то и другое она умела делать с поразительной эффективностью и энергией. Я буквально сидела на ней всю дорогу до больницы; это было похоже на пребывание в клетке с разъярённым львом» .
В больнице Уиллард Паркер у Мэри взяли анализы. Трижды в неделю её проверяли на наличие бактерий. И каждый раз результат был положительным .
«Похищенная женщина»
Мэри перевели в больницу Риверсайд на острове Норт-Бразер — крошечном клочке земли у побережья Бронкса, где содержали больных заразными болезнями.
Врачи предложили Мэри удалить желчный пузырь, предполагая, что он является очагом размножения болезни. Она отказалась так как в те времена подобную операцию можно было и не пережить. Тогда ей назначили лечение, которое негативно сказывалось на общем состоянии организма. Мэри чувствовала себя подопытным кроликом. От нервного срыва при аресте у женщины парализовало левое веко, и ей приходилось опускать его руками, а на ночь завязывать платком .
В 1909 году, когда газета The New York American вышла с карикатурой, изображавшей её сковородку с черепами вместо яиц, Мэри получила своё печально известное прозвище — «Тифозная Мэри».
Мэри ненавидела это прозвище. В письме своему адвокату она писала:
«Я хотела бы знать, как бы доктор Уильям Х. Парк хотел, чтобы его оскорбляли, писали о нём в журнале и называли его или его жену Тифозным Уильямом Парком?»
В том же году Мэри подала в суд на Департамент здравоохранения Нью-Йорка. Её адвокат утверждал, что женщину заключили в тюрьму без надлежащей правовой процедуры. Судья отказался освободить её, заявив, что «он должен защитить общество от повторного распространения болезни».
Мэри так и не поверила, что распространяет тиф. Немалую роль в этом сыграло и то, что четверть из взятых анализов (с марта 1907 по июнь 1909) были отрицательными. Она была уверена, что её преследуют незаслуженно.
В начале 1910 года её лечащий врач пришёл к выводу, что Мэри можно освободить из карантина при условии, что она никогда не пойдёт работать поваром и будет принимать все разумные меры для предотвращения передачи инфекции. 19 февраля 1910 года она дала присягу, была освобождена и вернулась на материк.
Обещание, которое она не смогла сдержать
Выйдя на свободу, Мэри получила работу прачки. Платили ей двадцать долларов в месяц — вместо пятидесяти, которые она зарабатывала ранее на кухне. К тому же затем она травмировала руку, рана загноилась, и полгода она не могла работать вообще .
Наступили тяжёлые времена. И Мэри нарушила обещание.
Она сменила имя на Мэри Браун (иногда на Бресхоф) и снова устроилась на кухню. Агентства, через которые кухарки устраивались на работу в обеспеченные семьи, больше не сотрудничали с ней, поэтому она перешла в более массовый сектор: за пять лет она поработала на кухне нескольких гостиниц, в ресторане на Бродвее и даже в санатории в Нью-Джерси.
В 1915 году вспышка произошла в женской больнице Слоан в Нью-Йорке. Заболели двадцать пять человек, один из них умер. Главный акушер больницы вызвал Сопера. Тот опознал Мэри по описанию работников и по её почерку в предъявленных письмах.
Сара Бейкер, узнав об этом, пришла на кухню больницы. Вспоминала: «Разумеется, там была Мэри... как ангел-разрушитель, она распространяла тифозные бактерии среди матерей, младенцев, врачей и медсестёр».
27 марта 1915 года Мэри арестовали на кухне её друга в Уэстчестере и отправили на второй, теперь уже пожизненный, карантин на остров Норт-Бразер.
Двадцать три года одиночества
Мэри провела на острове двадцать три года — считая вместе с первым, двадцать шесть лет изоляции.
В 1925 году в больницу на Норт-Бразер приехала проходить интернатуру доктор Александра Плавска. На втором этаже местной часовни она организовала лабораторию и наняла Мэри лаборанткой. Маллон не только мыла пробирки, но и вела учётные записи, готовила образцы для патологоанатомов. Это было единственное занятие, которое скрашивало её одиночество.
В 1932 году у неё случился инсульт. Последние шесть лет она медленно угасала в одиночестве, наполовину парализованная. 11 ноября 1938 года Мэри Мэллон умерла от пневмонии. Ей было шестьдесят девять лет.
Сколько смертей?
Официальная статистика гласит: три подтверждённые смерти, непосредственно связанные с Мэри, и пятьдесят один случай заболевания. Но некоторые источники говорят о гораздо большем числе — до ста двадцати двух заболевших.
Бактерии жили в её организме и попадали на руки. Мэри мыла их редко — это было не принято в начале века, теория микробов ещё не стала всеобщим достоянием. А потом её руки касались продуктов и приносили болезнь в дом.
В 2013 году учёные из Стэнфорда опубликовали исследование, в котором доказали, что даже если бы Мэри согласилась на операцию по удалению желчного пузыря, это не помогло бы: очаги остались бы в других органах. Медицина начала XX века не могла предложить Мэри ничего, кроме изоляции.
Сложный вопрос
История Тифозной Мэри — это не только история медицины. Это вопрос о границах личной свободы и общественной безопасности.
В то время как Мэри провела в изоляции почти три десятилетия, сотни других бессимптомных носителей тифа, выявленных в Нью-Йорке, не подвергались столь суровому наказанию. Им давали другую работу, оплачивали аренду жилья, их никто не держал взаперти. В США были и другие знаменитые здоровые носители тифа: итальянский иммигрант Тони Лабелла, вызвавший около сотни заболеваний и пять смертей; экскурсовод по прозвищу Тифозный Джон, заразивший 36 человек; владелец ресторана Альфонс Котильс. Никто из них не был приговорён к пожизненному карантину, как Мэри.
Почему же её судьба оказалась такой суровой? Мэри стала исключением — потому что была первой, потому что упрямо отказывалась верить науке, потому что газеты сделали из неё чудовище. И ещё потому, что она была бедной ирландской иммигранткой, у которой не было ни влиятельных покровителей, ни средств на адвокатов, способных оспорить решение властей.
Доктор Сара Бейкер, та самая, что сидела на Мэри в полицейской карете, позже написала:
«Настоящей трагедией Мэри стало то, что она не могла нам доверять».
В другой раз она сказала иначе:
«Мэри сослужила огромную службу человечеству и помогла властям и медикам научиться контролировать носителей тифа, однако её жизнь и свободу пришлось принести в жертву ради общего блага».
И в этих словах — вся горькая правда. Мэри Мэллон действительно стала жертвой. Но она стала и необходимым уроком для медицины, которая только училась понимать природу бессимптомного носительства.
Вопрос о справедливости её участи так и останется без ответа. История не даёт однозначных решений — она лишь напоминает: иногда, чтобы спасти многих, приходится пожертвовать одним. И горькая правда в том, что Мэри Мэллон стала этой жертвой — не по своей воле, но по воле времени, в котором жила.
Благодарю за прочтение.
Лайки и подписки помогают каналу развиваться и радуют автора))
О других болезнях и методах их лечения можно прочесть по ссылкам: