Последний теплый закат этого лета освещал деревянные стены чердака и мое лицо, которое любовалось видом из круглого окна, что располагалось параллельно входной двери, но чуть выше, если не считать один этаж между. Наверное, уже не будет такого теплого и, по своему, прекрасного вечера, словно солнце на последок отдает всего себя и, хотя, понятно, что оно ещё очень долго не куда не денется, казалось, что оно, солнце, тоже чувствует этот последний день лета, поэтому надо как следует прогреть этот мир, чтобы тепло ещё долго жило в каждом дереве, в земле и душе каждого человека ещё долго помнился этот день. Я сидел у этого самого окна и думал, что, наверное, это было по истине хорошее лето, хотя, каждое лето по-своему хорошее, даже, можно сказать, незабываемое. Ветер обдувал колосья уже пожелтевшей пшеницы и улетал куда-то дальше в поле, где одинокий старик с соломенной шляпой стоял, опершись о забор, а рядом с ним паслись три коровы, которые изредка били себя своим же хвостом, отгоняя назойливых мух.
Далеко за полем виднелось шоссе, хотя из чердака казалось, словно это тонкая полоска на горизонте, по которой бегали маленькие муравьи, в действительности же была большой дорогой с не менее большими машинами, звуки которых доходили до моего окна, проникали в уши и давали понять, что это вовсе не муравьи, а люди, что куда-то спешат. Солнце всё никак не хотело уходить, словно цеплялось за край земли, пытаясь не упасть и не разбиться, так сильно оно светило, хотело, чтобы кто-то всё же заметил этот свет, пришел и протянул руку помощи. Конечно, все люди видели этот свет, что согревал нутро, настолько он был ярок, но помогать никто не хотел. Нет, просто все понимали, время нельзя обмануть, нельзя и всё тут. Солнце тоже это понимало, поэтому просто светило, что есть сил и, смерившись с неизбежной смертью, медленно уходило под землю.
Белый фургон проехал рядом с домом, поднимая вверх дорожную пыль и мои воспоминания, как мы с Лизой пробегали по этой дороге, а нам из кустов стрекотали кузнечики, как бы подбадривали нас, чтобы мы не замедлялись. Тогда мы бежали к ручью, что протекал между деревней и опушкой леса, а между стоял каменный мост, некоторые камни которого уже потрескались от времени, но всё также держались, не давая мосту рухнуть в воду. Белый фургон уже давно проехал мост и скрылся за деревьями, унося с собой пыль и звуки мотора, но мои воспоминания он забрать не смог. Тогда мой дедушка научил меня делать бумажные кораблики, а на следующий день, когда ещё и солнце не успело проснуться, чтобы разбудить всех, я уже мчался к Лизе, чтобы мы скорее пошли к тому ручью, смотреть, как далеко смогут уплыть бумажные кораблики. Помню, на Лизе тогда были смешные жёлтые резиновые сапожки с нарисованными лягушками, и она в тот день злилась на меня, когда я невзначай начинал квакать, до такого мне было смешно с этих лягушек. Лиза потом долго со мной не разговаривала, в знак протеста над моими издёвками, но то, как я потом упал в этот ручей, заставило её рассмеяться так сильно, что мы потом быстро померились, хотя я сначала и обижался на Лизу. В тот вечер, когда каждый уже был у себя дома, мне влетело от бабушки по первое число. Помню её испуганные большие глаза, когда она увидела меня всего мокрого. Бабушка схватилась руками за свой рот, издав такие звуки, которое, кажется, я никогда не забуду. Сахарница, что была в руках бабушки, уже лежала на полу вместе с рассыпанным сахаром. Сильно мне тогда досталось, помню, я сидел и обсыхал на кухне в пледе, грел ноги в тазу с горячей водой, а бабушка грозилась отослать меня обратно к родителям в город, но когда я пришел на следующий день с букетом ромашек, что нарвал ранним утром на поле, и, вручив их бабушке, извинился, она тут же простила меня, настолько она любила ромашки. Тогда целую неделю ещё в доме витал запах этих ромашек, от чего дедушка частенько чихал и постоянно высмаркивался и глаза его из-за этого часто слезились. Вот и сейчас я смотрел на эти ромашки, которыми по-прежнему было усеяно всё поле, где пастух уже закрыл лицо шляпой, чтобы свет не мешало дремать, сидел на земле, облокотившись спиной на забор, а коровы всё также жевали траву и отгоняли мух своим хвостом. Казалось время остановилось, настолько солнце не хотело уходить, стараясь зацепиться своими тёплыми лучами за домики, что стояли вдоль дороги до самого моста и не понятно было, что первое появилось на этом самом месте: дорога, что начиналась где-то у шоссе, сначала асфальтированная, а потом, ближе к мосту, уже вытоптанная ногами и колесами машин, уходящая куда-то в лес, либо же деревянные домики, что стояли неподвижно, уже старые, местами прогнившие, но по-прежнему уютные и милые. В одном из таких домиков, когда в первый день приезда прогуливался по поселку, я и встретил Лизу. Увидев её в окне, помню, стоял неподвижно, а она, быстро спрятавшись, выглянула несколько раз, как бы удостовериться, не ушел ли я ещё. Помню, как вышла она ко мне вскоре, а потом мы вместе пошли к её матери, которая сажала картошку на поле. Помнится, что Лиза называла свою маму: "Людочка", а та вытирала пот рукой и поправляла свою косынку, которая постоянно сползала на лоб не давая нормально работать. Кажется, мама Лизы и сейчас на этом поле, уже собирает урожай, который она сажала в тот день.
Я смотрел на этот последний летний закат, а сердце внутри меня сжималось, наверное, оно понимало, что лето уже ушло, что осень вот-вот оголит ветви деревьев, тем самым укутав землю листвой, как бы убаюкивая и готовя ко сну. Наверное, Лиза уже давно в городе и сейчас тоже готовится ко сну, чтобы завтра успеть на автобус, доехать до школы, где она ворвётся с новыми силами. Помню, как на второй день знакомства она сказала, что приехала сюда на лето к маме, так как у её папы командировка, а взять её с собой он не мог, как сказала Лиза, поднимая указательный палец вверх и делая важный вид: "по финансовым причинам". Помню, как мы потом целый день поднимали свои пальцы вверх и добавляли эту фразу ко всему, что скажем и хохотали без умолку. Помню, как Лиза, когда мы в очередной раз так делали, резко замолкла и заревела, что есть мочи, прижавшись ко мне. После этого мы уже и забыли про это дурачество с пальцем и больше не вспоминали его. Вот только сейчас я вспомнил про этот палец, сидя здесь, на чердаке и ожидая последнего луча уходящего солнца, пока сердце по-прежнему сжималось в груди, но уже не из-за осени, нет.
Лучи уже касались верхушек деревьев, стараясь удержаться подольше в этом мгновении, сползая вниз по веткам, поджигая каждый проблеск, что не могли заполнить ещё зелёные листья. Казалось, что как только последний луч скроется между деревьями, мир замрёт навечно, больше не будет ни осеннего ветра, что раздует ярко-жёлтые листья, ни белоснежного снега, который дети попытаются поймать своим языком, словно это мюсли, что медленно падают с неба, чтобы накормить всю землю досыта. Вскоре уже не было ни света, ни пастуха с коровами, но я по-прежнему сидел на чердаке у окна, как бы хотел удостовериться, что новый день, то есть ночь настанет и на небе загорятся первые осенние звёзды, давая понять, что нужно двигаться навстречу этому миру, ведь утром я опять увижу это солнце, пусть даже оно и не будет греть меня как раньше.
