«Принц без королевства» - так в 1958-м назывался в печати один из откликов на смерть Георгия Иванова, которого считали лучшим поэтом эмиграции. Он не забыт, но, кажется, сегодня России не до стихов. И, наверное, не до Иванова.
Сам он к тому, что называют «бессмертьем» и «посмертной судьбой», относился спокойно:
Над белым кладбищем сирень цветет,
Над белым кладбищем заря застыла,
И я не вздрогну, если скажут: «Вот
Георгия Иванова могила…»
Картина по-своему едва ли не умиротворяющая. Только могилы Георгия Иванова нет. Вернее, была – могильный участок на одном из французских кладбищ купили на 50 лет. Срок истек.
Поэт, который мучительно умирал в доме для престарелых, и после смерти не избежал мытарств.
А их и при жизни хватало. Не иначе не очень-то любивший его Владислав Ходасевич, великий поэт и злой критик, накаркал. Когда-то он написал о Иванове такие слова: "Поэтом он станет вряд ли, разве если случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, вроде большого и настоящего горя. Собственно, только этого и надо ему пожелать…"
«Пожелание» сбылось с лихвой. Последние 10-12 лет эмигрантской жизни Иванова и его жены Ирины Одоевцевой – этот годы нищеты и бесприютности. Но интересно, что трагическая нота появилась в его стихах гораздо раньше, еще в начале 1930-х. Книге с до неприличия банальным названием «Розы» суждено было стать одной из лучших поэтических книг на русском языке в прошлом столетии. Трудно поверить, что это написал тот самый «Жорж». И куда делись ранние «роскошная античная томность» и стихи в духе «упражнений по росписи фарфора»? Может быть, достаточно было потерять то, что казалось самим собой разумеющимся – Россию?
Вот некоторые его стихи.
***
Синеватое облако
(Холодок у виска)
Синеватое облако
И еще облака…
И старинная яблоня
(Может быть, подождать?)
Простодушная яблоня
Зацветает опять.
Все какое-то русское —
(Улыбнись и нажми!)
Это облако узкое,
Словно лодка с детьми.
И особенно синяя
(С первым боем часов…)
Безнадежная линия
Бесконечных лесов.
***
Мне больше не страшно. Мне томно.
Я медленно в пропасть лечу
И вашей России не помню
И помнить её не хочу.
И не отзываются дрожью
Банальной и сладкой тоски
Поля с колосящейся рожью,
Берёзки, дымки, огоньки...
***
Туман. Передо мной дорога,
По ней привычно я бреду.
От будущего я немного,
Точнее — ничего не жду.
Не верю в милосердье Бога,
Не верю, что сгорю в аду.
Так арестанты по этапу
Плетутся из тюрьмы в тюрьму...
...Мне лев протягивает лапу,
И я ее любезно жму.
— Как поживаете, коллега?
Вы тоже спите без простынь?
Что на земле белее снега,
Прозрачней воздуха пустынь?
Вы убежали из зверинца?
Вы — царь зверей. А я — овца
В печальном положеньи принца
Без королевского дворца.
Без гонорара. Без короны.
Со всякой сволочью на «ты».
Смеются надо мной вороны,
Царапают меня коты.
Пускай царапают, смеются,
Я к этому привык давно.
Мне счастье поднеси на блюдце —
Я выброшу его в окно.
Стихи и звезды остаются,
А остальное — все равно!..
***
Жизнь бессмысленную прожил
На ветру и на юру.
На минуту — будто ожил.
Что там. Полезай в дыру.
Он, не споря, покорился
И теперь в земле навек.
Так ничем не озарился
Скудный труд и краткий век.
Но… тоскует человек.
И ему в земле не спится
Или снится скверный сон…
В доме скрипнет половица,
На окошко сядет птица,
В стенке хрустнет. Это — он.
И тому, кто в доме, жутко,
И ему — ох! — тяжело.
А была одна минутка.
Мог поймать. Не повезло.
***
В глубине, на самом дне сознанья,
Как на дне колодца — самом дне —
Отблеск нестерпимого сиянья
Пролетает иногда во мне.
Боже! И глаза я закрываю
От невыносимого огня.
Падаю в него…
и понимаю,
Что глядят соседи по трамваю
Странными глазами на меня.
***
С бесчеловечною судьбой
Какой же спор? Какой же бой?
Все это наважденье.
…Но этот вечер голубой
Еще мое владенье.
И небо. Красно меж ветвей,
А по краям жемчужно…
Свистит в сирени соловей,
Ползет по травке муравей —
Кому-то это нужно.
Пожалуй, нужно даже то,
Что я вдыхаю воздух,
Что старое мое пальто
Закатом слева залито,
А справа тонет в звездах.
***
Если бы я мог забыться,
Если бы, что так устало,
Перестало сердце биться,
Сердце биться перестало,
Наконец — угомонилось,
Навсегда окаменело,
Но — как Лермонтову снилось —
Чтобы где-то жизнь звенела…
…Что любил, что не допето,
Что уже не видно взглядом,
Чтобы было близко где-то,
Где-то близко было рядом…