Илья Карамышев начал публиковаться совсем недавно, но уже сейчас ясно, что перед нами чрезвычайно талантливый автор с собственным виденьем и творческим методом. Даже рассказывая историю вполне бытовую, он умеет очаровать читателя, погрузить его в состояние тревожного переживания зыбкого, почти неуловимого чувства. Кроме того, это писатель смелый и в хорошем смысле «наглый» — умеющий сочетать разные стилистические пласты, неожиданно переключаясь с одного на другой, но сохраняя интонационное единство целостного текста.
V. Рязанские дары
— Снимай футболку. Ходи в свитере, — сказал Штраус, когда Кирилл, весело напевая, вывалился из своей комнаты. Обильная растительность на груди и животе Кирилла располагала к такого рода остротам.
— Ребят, давайте уже начнём репетировать, — сказала Алёна, не давая Штраусу добить шутку.
До начала выступления в конкурсе «Посольские дары» оставалось часа полтора. Для музея «Рязанского Валенка» нам предстояло придумать и создать некий дар, а затем красиво его преподнести. Мы решили сосредоточиться на втором. Кирилл должен был петь, а все остальные что-то танцевать. Требовались энергия и задор.
Известно, что горячительные напитки открывают возможность оптимизировать ресурсы организма, пусть и под довольно высокую процентную ставку. В каком-то смысле алкоголь всех выравнивает. Нет ни старого, ни молодого. Под утро, правда, возраст снова берёт своё. И если ночью все предающиеся обильным возлияниям похожи друг на друга, то утром каждый страдает по-своему.
Сделав несколько глотков из термокружки, я запустил необратимый процесс. Включили «Музыку для мужика». Кирилл пел переделанные под тему выступления слова. Остальные плясали. Сначала синхронно, а потом кто во что. Каждый вносил свой вклад в общее безумие.
В творчестве Шнурова привлекает и подкупает неслыханная простота. Здесь используются слова, доступные пониманию каждого. Наверное, если попытаться отыскать некий словарный инвариант для всей страны, можно вляпаться в «Ленинград». Сложно себе представить человека, не понимающего их текстов и не способного проорать один из припевов.
Вместе с репетицией закончилось и содержимое термокружки. Удалось достичь оптимального состояния. Настрой у всех был боевым.
«Посольские дары» оценивались боярами во главе с воеводой Тапычем. На головах у них были горлатные шапки, с плеч свисали малиново-красные накидки с длинными, сужающимися к запястью откидными рукавами, напоминавшими кожистый нарост на шее индюка. На пристяжных воротниках, как и на шапках, было чёрное, имитирующее мех, покрытие. Под градусом выступления команд казались забавными, а где-то даже занятными. В качестве отбивки между номерами звукорежиссёр с заслуживающим лучшего применения постоянством предлагал «Порнофильмы». Фраза «Это точно пройдёт» звучала довольно двусмысленно.
Шнуров говорил, что Пушкин — это не наше всё, а есть и что—то ещё. Может быть, он имел в виду «Порнофильмы»? Может, и правда, не все дети выросли на Пушкине. А кто поэт нашего времени? Шнур — тот поэт, которого мы все заслуживаем? Камертон эпохи. Тон, определённо, камерный. И лексикон. И образный ряд. Всё просто. Никакой фантазии. Феллини ругал порноиндустрию за то, что она убивает в детях фантазию. Для них уже всё приготовили и разжевали.
После выступления мы вернулись в зрительный зал. Алёна смотрела выступления, а я смотрел на неё, на её руки. Витгенштейн говорил, что в четырёхмерном пространстве левую перчатку можно надеть на правую руку. Наверное, и у нас так же. А в трёхмерном мы отчего-то смотрим в разные стороны. Влюблённость называют поиском понимания, а любовь — встречей. Я понял, в чём наше отличие. Алёна — любит жизнь, а я смотрю на неё.
Мне было лет шесть. Я сидел вечером в кресле у себя в комнате и внимательно рассматривал собственную руку. Соединив кончики большого и указательного пальчиков, подумал: а что, если их теперь нельзя разъединять? Вдруг я умру? Это и тогда казалось глупым, но фантазия очень крепко засела в голове, и рисковать не хотелось. Я долго глядел на пальцы и боялся разжать их, как если бы в руке у меня была граната с выдернутой чекой. Наконец, в комнату вошла мама.
— Пойдём? — вытащила меня из сентиментальных медитаций Алёна.
Я разжал пальцы. Под очередное «Это точно пройдёт» мы покинули зал и вернулись в свой корпус. Я поспешил наполнить кружку и наверстать упущенное. Кирилл, казалось, уже наверстал. Он встретил нас в свитере.
VI. Видели ночь
— У всех налито? — спросил Штраус, поднимая очередные ноль семь. Прежде чем приступить к употреблению горячительных напитков, капитан предложил обсудить прошедший день. Все по очереди говорили о впечатлениях. Сначала эти высказывания переходили в споры. Затем, всё чаще и чаще, в тосты. К окончанию командного сбора мы порядочно поднакидались, а Алёна приготовила курицу. После примирительного тоста за «Ярославскую Дружина» и серии кричалок мы немножко подкрепились и снова выпили. Штраус вытащил свою огромную колонку в коридор. Я поблагодарил Алёну за вкусный ужин.
— Да перестань. Вроде ничего особенного не готовлю. Я же не по рецепту. Просто что-то кидаю, и что-то получается.
Я ответил, что тоже частенько пользуюсь этим методом в разных жизненных ситуациях.
Команда продолжала уничтожать алкоголь. Фоном орала музыка. Матрос вызвал меня на танцевальный баттл. Сказав на всякий случай, что никогда не пьянею, я сделал ещё один внушительный глоток. Зазвучала мелодия, которую можно угадать с одной ноты. Со второй даже те, кто не знают, что такое брейк-данс, начинают его танцевать. Под первые звуки «Freestyler» мы начали сходиться к импровизированному барьеру, роль которого играла (и играла довольно неплохо) колонка.
Первый поединок не выявил победителя. Музыкальное сопровождение для второго раунда предстояло назвать мне. Идея остановить свой выбор на композиции «Я готов целовать песок» в исполнении Владимира Маркина оказалось не только логичной, но и своевременной. Здесь уже никто не смог удержаться. Под бурные аплодисменты, переходящие в овацию, баттлу был присвоен статус общекомандного. Узость коридора уже не сковывала наши движения: плясали на стульях и подоконниках.
Безудержное веселье продолжалось ещё песен пятнадцать. Время уже давно измерялось в стопках. Кто знает, чем бы всё это закончилось, если бы к нам в гости не пожаловал Тапыч в сопровождении боярина Олега. Матрос увёл звук. Мы с Алёной соскочили с подоконника. Тусклый жёлтый свет отражался от лакированной древесины стен и пола. Штраус наполнил ещё два стакана. Происходило что-то вроде радостных приветствий. Все замолчали, когда начал говорить Тапыч:
— Ребят, спасибо за то, что вы приезжаете к нам каждый год.
Лёня чихнул.
— «Ярославская Дружина» — это всегда украшение нашего фестиваля, — продолжил Тапыч.
Лёня снова чихнул.
— Вот. Значит, всё правда, — радостно заметил Матрос.
— У меня тост, — перехватил инициативу Штраус.
— У Страуса тост? Надо налить, — подбодрил его Матрос.
— Тапыч, ты — красава! Вот. Тапыч. Нет. Ты — красава, Тапыч!
— Чё—то Лёня чихать перестал, — заметил Кирилл.
— За тебя, Тапыч! — завершил своё выступление Штраус. Все чокнулись.
Чокнулись. Странное слово. Я вдруг вспомнил, что «чк» и «чн» пишутся без мягкого знака. Почему? Закладывали с юных лет благоговейный трепет перед органами госбезопасности? Я понял, что начинаю трезветь. Взаимные комплименты переходили в более продолжительные и содержательные высказывания. Олег начал что-то рассказывать про рязанских девок. Алёна отправилась спать. Вечеринка потихоньку угасла. К счастью, я знал, что делать. Зарядившись алкоголем, мы с Матросом и Кириллом отправились на дискотеку в соседний корпус.
Время пострелять!
Между нами Бильбао!
Академика Ландау знаешь!
Что-то такое мы услышали на входе. Плясали и орали человек сорок. После серии глотков я поставил свою кружку на стол возле окна, и мы с Матросом ворвались в центр круга. По ощущениям, я был настолько обогащён, что во мне расщеплялись ядра урана. На подоконнике мигали красные и синие прожекторы. Из колонок пели про большой воздушный шар, шутки-маршрутки и какую-то остановку по кайфу. Я ещё подумал, почему не по требованию.
Каждый танцевал, как мог. Некоего концептуального единства удалось достичь на композиции «Видели ночь». Под неё все двигались исключительно вдоль вертикальной оси, вытянув руки вверх. Ось у каждого была своя, а «Руки вверх» потом тоже периодически звучали. Алкоголь из осознанной необходимости постепенно переходил в неосознаваемую. Напиться-то я напился. Но напивался ради радости, а не для пьянства. В моей голове оставалось всё меньше посторонних мыслей. И всё больше потусторонних. Я стал чувствительнее к оттенкам звука. Происходящее здесь и сейчас становилось единственной подлинной и всецело поглощающей реальностью.
Матрос вытащил меня из околосомнамбулического состояния и спросил, есть ли ещё что-то в моей кружке. Мы вернулись восполнить запасы. Намешав очередную порцию «крепыша» с колой, я заметил, что в бутылке осталось ещё немного вискаря. Толерантность к алкоголю была абсолютной, но на всякий случай я сопроводил выпитое из горла остатками плавающей в красном тазике смесью майонеза с помидорным соком.
В рязанский корпус мы вернулись с бокового входа и пошли на танцпол через коридор. Здесь набрели на компанию весёлых рязанских девок. Мне запомнилась Алиса. Оказалось, что она меня заметила ещё на интеллектуальной игре. На моё приглашение Алиса ответила, что они переоденутся и придут танцевать. Я автоматически выпил и угостил Матроса. Он, зажмурившись, сделал пару глотков и предложил подождать дам.
— Время, которое мы имеем, — это алкоголь, который выветривается, — ответил я и пошёл на шум. Там снова пели про стрельбу и пальбу. Но это были стрельба и пальба на новом витке развития. Количество перешло в качество. Оставшиеся человек двадцать плясали настолько самоотверженно, что просто пристроиться к ним было нельзя.
Я попросил диджея поставить «Рыбу моей мечты» и начал заливать в себя содержимое термокружки. Под слова «Ловил я много» кофта покинула моё тело, и я ворвался в центр круга. На следующей песне какой-то танцор пытался вызвать меня на баттл. Я спросил Алису, что ему нужно. Она распахнула глаза и невинно дёрнула плечиками. Я принял вызов.
Песни шли одна лучше другой, и я никак не мог вырваться. К счастью для моего здоровья, диджей включил «Сансару». Все расползлись по парам, а я взял кофту и кружку и вывалился из холла в коридор.
Возле окна, чего-то выжидая или дожидаясь кого-то, стояла Алиса. На первый же мой вопрос она ответила утвердительно, согласившись, что скрывается здесь от своих многочисленных ухажёров.
— Ты будешь? — Алиса медленно достала из заднего кармана джинсов блестящий квадратный пакетик. Присмотрелся повнимательнее: пакетик оказался чайным. Я отказался, и она ушла, пообещав вернуться.
По доходящим до меня крикам я понял, что «Сансару» сменила песня о девушке, не знавшей слов. Сама девушка определялась исключительно апофатически. Через пару минут Алиса вышла из своей комнаты с початой бутылкой красного вина и бутербродом с варёной колбасой.
— Как дела? — жадно отпив из горла и аккуратно закусив, спросила Алиса.
— Французы говорят в таких ситуациях: «ça va!»
— «Сова»?
— Слова, слова, слова. Ничего не значащие слова.
— Ты мою фамилию изучаешь?
Я поднял глаза от её бейджика.
— Я в «Контакте» под другой.
— Тоже скрываешься от ухажёров? Назвалась бы Пенелопой.
— Типа как Пенелопа Крус?
— Как Пенелопа Улисс.
— Пенелопа — Алиса?
— Улисс, через «у».
— У каких ещё лис?
— Ты на лисичку похожа. Из мультика.
— Мне пора, — Алиса коснулась указательным пальцем кончика моего носа и отправилась в свою комнату.
VII. Прощальное воскресенье
Открываю глаза. За занавеской мятый, желтеющий кусок бумаги ползёт по подоконнику. Окно не отпускает каплю, которая пытается отскочить от стекла. Стекла вода. Капает, капает где-то за окном. Капля падает на выступ, там соединяется с другой каплей, и они вместе неспешно опускаются дальше с карниза вниз. Я сел на кровать. Голова тяжёлая. И всё какое-то тяжёлое. На тумбочке открытая бутылка с остатками колы. Жадно начал отхлёбывать. Хватило на два глотка. Третьим ухватил только воздух и сразу откашлялся. Захотелось сплюнуть. Натянул на ноги кроссовки. Шнурки запихал внутрь. Вывалился из комнаты.
— Спасибо, что живой? — радостно поприветствовал меня Штраус.
— Завтрак в столовой уже закончился. Ты как? — заботливо, с нескрываемым сочувствием и со скрываемым налётом осуждения спросила Алёна.
— Они с Матросом вчера танцпол взорвали, — не дожидаясь приглашения, прервал затянувшуюся паузу Кирилл, — легенды по всей Рязани ходят. Сейчас на завтраке только про вас все говорили.
Я двигался в направлении умывальника. Матрос бросил вдогонку: планирую ли я весь слёт ходить в одной футболке? Но ведь я ещё в штанах. Или он о другом? Ну да. Зачем надевать новую футболку на ветхое, несвежее тело? Футболка была мятая. Не мятная. Нет. Пахнет. Потная. Допотопная. Сплюнул в раковину. Слюна имела неприятный привкус не усвоившегося за остатки ночи спирта. Прополоскав рот, я ещё несколько раз сплюнул и посмотрел на парня, находящегося по ту сторону зеркала. Выглядел он, мягко говоря, неважно: волосы на голове неряшливо разглажены подушкой, лицо несколько припухшее, сосуды в глазах полопались. Я принялся набирать в ладони холодную воду и затем размазывать её по лбу, щекам и вискам, которые продолжали оставаться непривычно и неприлично горячими.
Умывшись, я похрустел шеей и расправил на себе футболку. На фоне лица она выглядела не такой уж и помятой. А что плохого в мятой футболке? Неприятно? Не принято? Взять и принять. Что мешает? Гнёт среды? Повадки коллег? Толщь предрассудков? Это как с обоями. Никогда не понимал, зачем их наклеивают. Чтобы как у всех? Я бы стены раскрасил — и всё. Автопортрет с семью пальцами. Надоест — восьмой пририсую. Что там ещё? Звукоизоляция? От тараканов не спасает. Дисциплинирует? Или наоборот? У человека уже есть тараканы где-то между ушами, и он оттого такой правильный. Всё по инструкции. Как при бабушке чтобы. А может, диалектическое что-нибудь, когда одно не без другого?
Вернувшись, я уселся на стул возле окна и без особенного энтузиазма рассматривал всё, что попадалось на глаза. Время от времени мой ум хватался за обрывки разговоров и отдельные фразы. Лёня что-то говорил про прощальное воскресенье. Кирилл его поправлял. И воскресенье прощёное, а не прощальное, да и будет оно только через две недели. Может, Лёня шутит так? Этакое полуюродство. Занижение планки. Додумывать было лень. Нельзя не впасть к концу веселья в неслыханную простоту.
Матрос в очередной раз хвастался, как мы с ним ночью взорвали танцпол. Мне было немножко неловко: чувствовал себя как на собственных похоронах. Получается, я — смертник. Ворвался на танцпол с поясом алкоголя. Да там каждый второй был смертником. А Матрос, как какая-нибудь запрещённая организация, поспешил взять ответственность за теракт. Все смертники. Все пострадавшие.
Вдруг почувствовал, что моё лицо начинает отваливаться. Захотелось от него избавиться. Высморкать, выплюнуть его куда-нибудь всё целиком.
Мои размышления прервала Алёна. Тёплые блинчики. Она готовила их всё утро. Температуру я чувствовал, а вкусовые навыки ещё не успели восстановиться. Вспомнилась мятая футболка. Почему блинчики едят руками, а макароны вилкой? То же подогретое тесто — вид сбоку. И руки пачкаются, и горячо. Наверное, культурные люди и блинчики вилкой едят. А оладьи? Их ведь никто вилкой не ест? Или культурные люди их вообще не едят?
Я спросил Алёну, где можно взять кружку под кофе. Она ответила, что если кружки есть, то они все здесь, на подоконнике. Кажется, это не было упрёком, но мне показалось, что Алёне немного не понравился мой вопрос. А может, она просто устала? Или посочувствовала так моему состоянию? Вечером Алёна спрашивала, зачем выпивать, если утром мне будет плохо. Её слова оказались пророческими. А я ответил тогда, что сознательно иду на такие жертвы, мол, за всё надо платить. Её мои слова не убедили. А меня её слова порадовали, хоть я и не прислушался к ним.
Время незаметно тянулось. Вокруг продолжали что-то говорить. Эти голоса наряду с застрявшими в памяти отголосками вчерашнего вечера звучали в фоновом режиме. Каламбур вместо музыки. Мышцы спины и ног начали напоминать о том, насколько активными были мои ночные танцы. Я уже почти совсем размяк. Спас призыв капитана идти на закрытие фестиваля.
Кубки представляли собой миниатюрные и чем-то разукрашенные валеночки. Вспомнилась вчерашняя шутка про сборную Израиля, которая не приехала на фестиваль, потому что у них обрезанные валенки. Нас тоже за что-то наградили, и мы отправились в свой корпус собирать вещи. Мне нужно было просто закинуть в рюкзак всё, что валялось в комнате.
— Ну, чё? Передаём за проезд? — прервал затянувшееся молчание Штраус. Все уселись. Автобус тронулся.
— Сколько? По пятьдесят? — поддержал инициативу Штрауса Лёня, и самые отважные из дружины снова приступили к возлияниям. Кирилл выбрал путь пиваса. Что произвело вполне ожидаемый эффект. Водитель начал присматривать место для санитарной остановки. А Кирилл продолжил добивать свою полторашку.
— Ты клин клином выбиваешь? Или бутылку освобождаешь на всякий случай? — поддержал Кирилла своей шуткой Штраус.
Я не был готов поддерживать ни шутки, ни возлияния. Просто тупо смотрел в окно. Серое небо. Такой же снег. И чёрные ветки деревьев, торчащие, словно проволочные каркасы. Я лениво перелистывал фон, но каждый следующий кадр был таким же пустым и тусклым. Алёна сидела рядом со мной и экспериментировала с позами для сна. На задних рядах обсуждали результаты слёта, теперешнее состояние ярославского футбола и, спустя некоторое время, что бы такое нарисовать на лице у прикорнувшего на колонке Штрауса.
К моменту, когда я вдруг остро почувствовал, что мне скучно, Алёна уже пребывала в своём приоконном кресле в положении эмбриона, укутанного чёрным зимним плащом. Уходя в сон, она успела вывести на отуманенном стекле своё имя. Изо всех сил стараясь не потревожить её сон, я облокотился на спинку кресла и аккуратно коснулся окна кончиками пальцев. Поставив точки над «Е», я решил не останавливаться на достигнутом. Первые две буквы имени напоминали ушки. Мне захотелось пририсовать к ним лисичку. Ту самую. Она бы куда-то шла, шла, шла…
Не знаю, что сказал бы по этому поводу старина Фрейд. Мне казалось, что все сознательные и бессознательные структуры моей самости слились в едином желании. Обжигаемая сухим пустынным ветром полость рта требовала влаги. Я ясно ощущал ниспровержение субъекта в отдельно взятой голове. То ли пропитая, то ли пропитанная алкоголем цензура не препятствовала потокам бессознательного принимать речевое обличие. Спасала только лень, преграждавшая путь всякому приходящему в мир слову. Сеанс самопсихоанализа прервала Алёна. Высвобождаясь из эмбрионального способа существования, она случайно стёрла локтем следы моих творческих усилий.
Рязанский Валенок. Часть первая
Рязанский Валенок. Часть вторая
Читать полностью в журнале "Формаслов"
#современнаяпроза #современныеписатели #литература #формаслов