№ 3
Э.И. Вершилло – И.Н. Владимирцеву
12.IX.41 г.
Милый Игорек!
Очень обрадовался, получив от тебя письмо – видишь, нет худа без добра – не будь мировой войны, вряд ли получил бы от тебя письмо. Но шутки в сторону. Я очень рад и думаю, что ты и еще напишешь мне. Я живу хорошо. Командир нашей батареи лейтенант Снитко – ровесник твой – очень хороший парень, я часто бываю у него в машине, слушаю патефон и разговариваю. Кстати, он хорошо знает Орел – учился там в училище, но в прошлом году перешел в Подольск и здесь окончил. Местности, где мы находимся, очень живописные. Леса большие, много ягод – и если бы не орудийная канонада, можно было бы вполне наслаждаться пейзажами. Правда, стрельба на нас особого влияния не оказывает – привыкли, но все же, когда снаряд пролетает над головами, не особенно весело, но работу не бросаем – я ведь столярничаю вовсю. В стычках, когда приходилось участвовать с оружием в руках, я был только три раза – и знаешь, как ни странно – страха абсолютно не испытывал – некогда было – в пору было только стрелять. Ну вот пока все новости. Пиши мне и попроси написать бабушку и Ростика. Целую тебя и желаю успехов и благополучно дождаться конца войны. Всех наших целую. Папе привет.
Эдик
ГА РФ. Ф. Р-8370. Оп. 18. Д. 75. Л. 3 с об. Автограф.
---
№ 4
И.Н. Владимирцев – Э.И. Вершилло
16.II.42 г.
Глотовка.
Дорогой Эдуард!
«Война, война зажгла огни сражений». Заревами многочисленных сражений, гулом арт[иллерийской] канонады обозначена линия фронта. Фронт на нашей земле, а значит, над нашей страной пылают багровые зарева и гремят орудия. По нашей Родине кровавой поступью идёт война. Война разбросала всех по необъятным просторам СССР. Единственное, что нас связывает – письма. И вот я пишу письмо своему первому другу детства, отрочества, юности моей. Пишу о многом. Извини, если где-нибудь повторюсь.
Начну издалека. 15 июня был счастливый и знаменательный день моей жизни. Я окончил среднюю школу. Дома меня ждали подарки: часы, авторучка. Потом шампанское и пирожные. Как я был рад тогда! Впереди было целое большущее лето. Но…
22 июня. Спокойное утро. Из города приходят Ростик и Лева. Они говорят недомолвками. И вдруг: «Германия напала на Советский Союз. Бомбардированы Киев, Житомир…» Не верится. К сожалению, это так. Настроение взвинченное. Я – в городе. Нервозность населения, очереди в магазинах, милиция с противогазами. Ночью Орел был во мраке. Шум многих ног по асфальту. Я, Ростик и Лева спешим на улицу. Идут войска. Так пришло это тревожное время. В 4 часа 23[-го] был мобилизован папа. В 17 провожаем на вокзале. Поезд идет на Гомель. Прощание. Тяжело.
Новые настроения, новые мысли. До 30-го июля было относительно спокойно. 30-го вечером я был в гостях. Тревога! Сидим в глубоком подвале. Далекие и многочисленные разрывы. К 12 (ночи) тревога кончилась. Бегу домой. На Востоке большое зарево. Не успел я достичь дома, как снова раздались сирены. Из последних сил достиг дома. Счастье: я в калитке столкнулся с мамой и Ростиком, спеш[ившими] в убежище. Сидим в примитивной щели. У Ростика темп[ература] 40º (он болел), но негде даже сесть. Гул, непрерывный гул «юнкерсов». И взрывы, взрывы, взрывы. 10, 20, 30, 100. Осветительные ракеты. Светло, как днем. Ничего не видно из убежища, зато слышно превосходно. Этому, кажется, не будет конца. Ужас охватывает стальными тисками сердце. Состояние жуткое. Взрывы, взрывы, взрывы. На щель падает заж[игательная] бомба. И только в 3 ч[аса] 30 м[инут] – отбой. Вот после этого Ростик с бабушкой уехали в Малоархангельск. Я съездил в Куйбышев. 15 сентября я оказался в Орле один (наши уехали в Глотовку). Все было бы ничего, но после продолжительного времени отн[осительного] спокойствия начались опять бомбежки. 16 – первая, 17 – вторая. 17 на соседнем огороде (я жил у товарища) ухнула 1000 кг. бомба. Чудом я успел спрятаться в щель. Я уже думал, что пришел конец и попрощался с жизнью.
К октябрю приехала мама. Это было замечательно. В середине октября меня должны были послать в военно-техн[ическое] уч[илище]. Мы с мамой съездили на пару дней в Малоархангельск. В это время неожиданно пал Орел.
Стояли пасмурные дни. Небо заволокли низкие облака. Под Севском 2-я танковая армия Гудериана прорвала фронт. В Кромах приземлился парашютный десант. Немецкие танки шли по Московскому шоссе на Орел. Задержать их не удалось 3-его днем срочная эвакуация города. В 4 часа (днем) наши начали жечь и взрывать то, что нельзя было вывезти. А в небе с запада шли «юнкерсы» и «мессершмидты». Взрывы и бомбежки. Начались пожары. Начался артиллерийский и минометный обстрел города. В 6 ворвались немецкие танки. Головной мчал по Кромской [улице]. Немецкий автоматчик в каске, высунувшись наполовину из люка, поливал улицу градом пуль. Изредка стреляла пушка танка. К ночи город горел. В него вступала фашистская мотопехота. На следующий день на центральной площади Орла – первые шесть повешенных[1].
![Оккупанты в Орле. [1941-1943 гг.] С яндекс-картинки https://clck.ru/329GDk](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/5238996/pub_632f69228f9ddb6e1c21714e_632f81f05353ab3340599196/scale_1200)
Малоархангельск. Спокойное утро 4-го. Мы в полном неведении собираемся в Орел. Вдруг прибегает растерянная тетя Вера: эвакуация города. Проносится мысль: «Что делать?» Неожиданно приезжает тетя Аня. Решаем двигаться в Покровское (там проживала тетя Аня). К вечеру уходим из города. На дрожках – вещи. У кладбища красноармейцы размечают место для окопов. Где-то на западе горит: дым. Содрогается земля. Может быть, это отзвуки далеких боев. Однако, чем дальше мы идем проселками, тем становится спокойнее. Тихий октябрьский вечер. Сельский ландшафт. Не верится, что где-то невдалеке идут ожесточенные бои. Ночь провели в Федоровке. Утром [достигли] Покровского. По тракту на Елец идут трактора, скот, движутся беженцы. В небе – «юнкерсы». Они проходят бреющим полетом. Отчетливо видны свастики. Ждем обстрела или бомб. Но нет, все спокойно. Дома у т[ети] Ани новости: разведка немцев побывала в Васильевке, что в 15 км. от Покровского. Мы с мамой немедленно уходим на восток. Затем мы нашли случайного попутчика. У него пара лошадей. Стали двигаться быстрее. Ливны. Все спокойно. Елец. Остановились у родственников т[ети] Шуры. Затем я отправился на сборный пункт орловских призывников.
Что еще? Еще путь. Бесконечный и однообразный путь на Восток. Идти было трудно с непривычки. Натер ноги. Бесчисленные деревни, ночевки. Иногда свободно, иногда тесно. Хозяйки, по большей части, попадались хорошие. Пайковые сельди, сахар, сухари сдабривались картошкой. Картошки поел порядочно. Несколько раз покупали в складчину курицу. Затем нам начали выдавать мясо, пшено. Отсюда – суп. Получать стали концентрированную пшенную и гречневую кашу. В общем, с питанием обстояло прилично. Конечно, соскучился по домашней еде. Хуже было с мытьем. Но самое тяжелое для меня – это отсутствие книг, газет. Наконец, мы достигли Пензы.
Мое здоровье стало совсем паршивое. Комиссия направила домой. Близкий путь в Глотовку был чрезвычайно труден из-за затруднений с ж.д. транспортом. Пенза – вокзал. Народ. Ходят слухи: на Рузаевку уехать невозможно. Однако утром – теплушки. Правда, среди них попадались неотапливаемые. Вагоны. Я попал в такой. Пульман. Народу столько, что стоим. Хорошо, что ехали быстро. К вечеру – Рузаевка. Народу больше, чем в Пензе. Даже сесть негде. Провожу вторую бессонную ночь. Утром пришел челябинский. Это поезд Москва – Челябинск. Он делал свой первый рейс. Билетов нет. В кассе говорят, что можно ехать без [комп?] Лезем с двумя моряками на площадку вагона, через тормозной пролет и выбитое окно. За нами еще. Остальных бригадир сгоняет. Мы, очевидно, как военные оставлены им. Холодно. Начинается вьюга. Свистит ветер. Стоим на полустанке. Кондукторша сжалилась и впустила нас в вагон. Здесь, хотя и полно [людей], но тепло. Ехали долго: сто кил[ометров] – сутки. И вот я в Глотовке. [зачеркнуто: «Думается, что»]. Пришла мысль: «Не переехали наши куда-нибудь еще?» Пугаюсь этой мысли, отгоняю ее и быстро нахожу дом. Стучу. Открывает Ростик. Он растерялся, увидев меня. Сколько было радости от встречи с моими дорогими!
О первых впечатлениях от Глотовки я уже писал (первое письмо). Что можно прибавить? Был один раз в пресловутой Инзе (район). Сказали, чтобы зашел другой раз. Съездил без толку. От Глотовки до Инзы всего 34 км. Ехали мы обратно почти сутки. Представляешь себе передвижение? От поездки разболелась нога. Пришлось ее лечить дома Пока второй раз ехать не собрался (врач запрещает). Думаю, что все-таки скоро поеду. Здесь были большие морозы. С непривычки, даже на минуту выйти было страшно. Теперь потеплело. Читаю. Книг немного, но все же есть. Мама берет из библиотеки. Время от времени перепадают газеты. Читаешь их с исключительным интересом. Весьма внимательно слушаешь радио. В январе болела мама. До сих пор нездоров Ростик. Он почти уже поправился, но сердце дает себя знать. Глотовка засыпана снегом. Его намело огромные сугробы. Довольно тихо. Изредка доносится шум поезда или паровозный гудок.
С питанием здесь трудно. Хлеба я еще не получаю, т[ак] ч[то] получается немного маловато. На рынке купить почти ничего невозможно. Цены очень высокие, да и пр [слово неразборчиво], как правило, не бывает. Живем на столовой. Папа получает там кое-что: лапша, горох, чечевица. Приготовлено ничего, но порции мизерные. Однако, пока все ничего: живем, хлеб жуем. Папа много работает. У него не ладится с желудком. Вид неважный: страшно устал и постарел. Мама тоже порядочно устает и волнуется, что не может накормить нас так, как хотела. Она тоже постарела за это время. Бабушка пока ничего. Хлопочет по хозяйству. Завели знакомых. Ждем после окончания войны встречи с тобой. Одним словом, живем мы помаленьку. Особенно жаловаться не приходится.
Планов на будущее пока никаких нет. Придется, очевидно, где-нибудь работать. С учебой ничего не выйдет. Но поживем – увидим.
Всего, всего хорошего.
Целую Игорь.
P.S. Благодарю искренно и сердечно за письмо от 24/I. Получил и с удовольствием прочел. И.В.
P.P.S. Извини за скверный почерк. Заспешил, поздно. И.В.
ГА РФ. Ф. Р-8370. Оп. 18. Д. 75. Л. 1-2 с об. Автограф.
[1] Сам И.Н. Владимирцев в этот день в Орле не был, с чьих слов описывает – не известно.
Продолжение следует