У меня есть подруга. Та самая, которая лучшая, настоящая, в огонь и воду, которая знает обо мне больше, чем любой из моих терапевтов, которая не отворачивается даже тогда и там, где я отворачиваюсь от себя сама, которая всегда готова поддержать, не всегда умело словом, но максимально оперативно — делом, которая была свидетелем очень стыдных моментов моей жизни, и даже в них находила понимание и сочувствие, а не предъявляла мне мою вину. Мы вместе с первого курса. С первого дня, который был ещё в августе. Так случайно вышло. Или неслучайно. Не знаю. Мы, правда, прошли вместе через многое и разное.
Этот человек для меня невероятно ценен. Иногда я сама не верю в то, что мне так повезло — иметь рядом такого человека. Это же настоящее чудо — такое совпадение.
Но если честно, совпадений у нас маловато. Мы разные. Мы очень-очень разные.
Я почти не общаюсь с мамой, разве что в последние годы снова стала, а она проводит со своей матерью невероятно много времени, вкладывается деньгами, силами, часами своей жизни. У меня трое детей, а у неё детей, вероятно, уже не будет. (Хотя, кто знает?) Я дважды побывала замужем и имею удачный и не очень опыт долгосрочных отношений с другими мужчинами, а она встретила своего единственного мужчину уже после тридцати, но так и не вышла за него замуж и даже уже не живёт с ним вместе. Я меняю профессии, увлечения. А она уже много лет на одном месте и только недавно обрела какие-то хобби. У неё на балконе настоящий зимний сад и повсюду в квартире цветы, а у меня увянет, наверное, даже кактус. Я обожаю готовить, а она от этого далека. Зато у меня вечный беспорядок в доме, а у неё идеальная чистота. Мы — разные. Очень.
Разными у нас неизменно оказываются и мнения о том, что происходит в мире.
Когда весной двадцатого объявили самоизоляцию, я страдала. У меня отвалились внезапно все источники доходов, осталась пенсия старшей и примерно столько-же моего заработка. Мне было сложно элементарно выживать, даже не в плане денег, а в плане контейнирования детских эмоций, дистанционки в школе, невозможности выйти из дома дальше ближайшего магазина, ведь практически под окнами постоянно гулял или ездил патруль (на меня даже оформили предупреждение или как оно там называется). Зато у подруги был чистый кайф. Она жила одна в своей просторной квартире и, наконец-то, могла отдохнуть. Зарплата сохранялась, зато не нужно было никуда ходить, ни с кем общаться лично, не нужно было включаться в дела родственников. Просто наслаждаться сериалами, йогой, рисованием картин по номерам, работой в удобном графике в домашней одежде. А ещё у подруги на тот момент была собака, с которой ежедневно совершались довольно продолжительные прогулки, в том числе по парку, а не только во дворе дома. (Кто там будет проверять, откуда именно ты вышел выгулять питомца?) Такие разные обстоятельства не мешали мне искренне радоваться за неё, а её — искренне сочувствовать мне.
Когда началась добровольно-принудительная вакцинация подруга всячески избегала прививочного кабинета, теряя из-за этого премии. А я очень ждала вакцину и радостно привилась, потому что противопоказания, хоть и были, но в случае болезни они могли обернуться куда большими неприятностями. Я искала для подруги способы уклониться от пугающего укола и очень поддерживала её в её нежелании уколоться. А подружка гуглила для меня прививочные кабинеты, где поменьше очереди и получше медики, и говорила, что я молодец, раз так забочусь о себе. (И сейчас напоминает о том, что скоро пора за следующей дозой). А я говорила, что молодец она. Ведь не каждый готов отстаивать себя так, как она.
На то, что началось в феврале, мы тоже смотрим по-разному. Наверное, в том числе и потому, что у нас разные обстоятельства, разный бэкграунд. Ценности совпадают, да. Но этого недостаточно для того, чтобы на всё был единый взгляд. Я, скорее, совпадаю с её мужчиной, нежели с ней. Но это не мешает мне считать его не самым прекрасным из людей, а её — лучшей подругой. Мы не совпадаем. Поэтому мы не говорим о мнениях. Мы говорим о чувствах. А они очень схожи за исключением некоторых нюансов. Мы говорим о страхе, о ярости, о неуверенности в завтрашнем дне, о тревоге, о стыде... О разном. И в этом мы совпадаем.
А ещё мы ни на что не влияем. Ни я. Ни она. Мы можем поддержать тех, кого можем. Но мы никак не можем повлиять на происходящее. И мы обе это понимаем. А если никто из нас не способен повлиять, если мы одинаково бессильны, тогда какого лешего терять отношения? Тем более, что я знаю: даже окажись мы в реальности по разные стороны окопов или баррикад (необязательно в рамках разворачивающегося сейчас ужаса, а в принципе), мы всё равно останемся друг для друга в том самом ближнем круге, в числе тех немногих людей, кого непременно нужно спасти первыми наряду с кровными родственниками.
***
В конце февраля у меня была очередная обучающая трёхдневка. И мне было очень страшно туда идти. В голове рисовались картинки о том, как все выплёскивают свою ненависть друг на друга, делятся на лагеря, оказываются друг другу противниками, врагами, о том, как ведущие едва справляются с этим всем. (Никакой опыт групповой терапии и обучения, на который можно было бы опереться, чтобы развидеть эти фантазии, не помогал). Я боялась идти. Хотела и не хотела одновременно. К тому же у меня на тот момент остро стоял денежный вопрос. Я будто попала в апрель двадцатого, когда накануне апокалипсиса прекратила сотрудничество с несколькими давними заказчиками. И вот опять. Казалось, логичнее вложиться в условную гречку, а не оплатить трёхдневку. Можно было бы зацепиться за это и пойти на поводу у страха. Но я не пошла на поводу, я пошла на группу.
Уже в первый час мои фантазии рассыпались в прах. Люди, действительно, смотрели на происходящее по-разному. Кто-то готов был утопить в стыде всех присутствующих за то, что не идут на митинг, кто-то рвался добровольцем и жалел о том, что не пройдёт, кто-то был «за мир и за царя», кто-то — за мир и против власти, кто-то тонул в стыде, кто-то боялся за родственников, которые живут там, а кто-то — за родственников, которых призывает страна. Все были разные. Многие попали в расщепление. Но на трёхдневках мы не говорим о мнениях, о позициях, мы говорим о чувствах. И больно было всем. И всем было одинаково больно, страшно, безысходно, беспомощно. Даже стыдно было одинаково, просто по разным причинам. На некоторых из участников я невероятно злилась. Например, на человека, призывающего на митинг, пылающего праведным гневом и нежелающего понимать, почему же мы не встаём и не идём (даты совпадали). Человек злился на меня, а я злилась в ответ. И я высказала свою злость. А потом объяснила, почему я не иду. И человек услышал. И понял. И разделял мои чувства. А я в этот момент очень сочувствовала ему, ведь чувствовали мы практически одно и то же. Это был очень ценный опыт. Оказалось, что того, кто имеет противоположное мнение, того, кто, как будто, в стане врага, может хотеться, скорее, обнять и утешить, нежели растерзать. Оказалось, что все боятся одного и того же. И хотят одного и того же. И, как ни странно, невероятно злы на одних и тех же.
Мы так и остались все при своём. До сих пор остаёмся. Иногда у кого-то происходит в жизни, в ближайшем окружении такое, что кажется, человек должен бы теперь изменить свою позицию. Но нет. У каждого своя картина мира. И суть в том, что это не про картинки, это про реальный мир. Как для ребёнка существует подкроватный монстр, который на деле чемодан или вешалка в углу. Никакие демонстрации вешалки и даже перемещения её в другую комнату, не уничтожат монстра. Как для женщины, которая верит в то, что с первых часов беременности в ней живёт новый человек, и никакие рассказы про клетки, которые ещё не факт, что найдут, куда, и смогут прикрепиться и продолжать делиться, не изменят её восприятие. Как человек с нарциссической травмой вечно уверен в том, что он хуже всех, любые похвалы впишет именно в свой мир, в котором он просто не может не быть хуже всех. Картина мира редко меняется кардинально. Для этого требуются либо грандиозные потрясения, либо многие месяцы и годы. И всё, что угодно, будет вписано в эту картину иначе, чем в чью-то чужую. Потому что это не про картинки. Это про реальные миры. У каждого свой мир.
Мы все живём в своих мирах. Для кого-то в феврале не случилось ничего удивительного. Потому что мир же всегда был жесток, несправедлив, ужасен и непредсказуем. А некоторые испытали потрясение. Потому что в мире, где была стабильность, взаимоподдержка, дружба-жвачка и базовая безопасность, случился апокалипсис. (Позиции при каждом варианте восприятия, кстати, бывают очень разными). Вот жили два соседа, но в разных мирах. И продолжают жить в разных мирах. У каждого свой. Все эти миры лишь частично пересекаются.
Я могу искренне удивляться устройству чужого мира. Но я не вправе этот мир ломать. Я готова ломать лишь тогда, когда посягают на мой мир. Или тогда, когда наблюдаю за прямым проявлением насилия. Не за попытками объяснить что-то законами не моего мира, а именно за попытками разрушить чей-то мир. Это правила моего мира. Наверное, поэтому я продолжаю общаться практически со всеми, не считая тех, кто проявляет агрессию, причём вне зависимости от того, совпадали ли наши взгляды. Это не про «и нашим и вашим». Это не про отсутствие позиции. Это не про трусливую или корыстную нейтральность. Для меня это про человечность.
Но я понимаю, что для кого-то всё иначе. И я за то, чтобы люди сами позаботились о себе, если мой мир для них невыносим.
Мне сейчас, правда, легче, чем многим. Это факт. Но я не могу сделать так, чтобы всем стало легче. Вернее, я могу. Отчасти. Но это капли в море.
Иногда мне стыдно Стыдно за то, что мне легче. Но я так долго жила в вечном стыде за своё существование, в принципе, что научилась, наконец, не проваливаться в эту бездну. У каждого свои мир и свой ад. Мне правда, жаль, что я не могу организовать рай на земле. Но и никто же не может. А те, кто могли бы не множить чей-то ад, живут в других мирах. До них не достучаться.
Как-то так.
У @birdborn есть очень хороший комикс. Давний. Шестилетней давности. Но всегда актуальный.
P.S.: Возможно, вы помните трагедию в «Зимней вишне». Вероятно, помните. Я кроме всего прочего помню, как к некоторым, потерявшим там детей людям приходили на страницы в социальных сетях с вопросами «Теперь ты понимаешь, за кого голосовал? Теперь видишь, кого поддерживал? Как тебе такой подарочек от властей?» Не могу сказать, что это в моём понимании верх жестокости. Мой мир, вообще, весьма жесток. Но в нём, есть и другое, то, благодаря чему и получается жить. И я точно знаю, что я не хочу жить в мире, где упавшего на улице человека, который не может подняться, будут сначала спрашивать, кто он по национальности, ходил ли на выборы и митинги, за тех или за этих, что конкретно делает за одних и против других...