Ковровчане, на волне нашей популярности, как наши друзья, в гору пошли быстрее нас, вернее, Борька, он уже на третий день пребывания, пожаловался Ленке Молчановой, на синяки и ссадины, она его приголубила, пожалела, и отдала ему самое для Боряна ценное, бывшую невинность, прямо в беседке, где происходил акт жаления. Борян расцвел, стал расчёсываться расчёской, а не пятерней волосы, синяки ему замазала тональным кремом под глазами Ленка. Стал он больше походить на человескую особь, чем до встречи с Ленкой. Она оказалась прилипчивой барышней, не давала ему проходу и требовала постоянного внимания, ходила с ним за ручку даже на рыбалку, а ночью ей нужны были подтверждения верности и любви, и она выдаивала Борюсика до основания, до позвоночника, всеми известными ей способами, каждый день, чтоб не осталось у него сил, даже смотреть в сторону других девчонок. Крепко она его взяла за яйца, вцепилась в него, как клещ. Борюсик начал от нее бегать и даже ночевать в деревне, ему хотелось выспаться. Тем не менее, наши дела шли в гору, мы пересосались с доброй половиной всех девчонок в лагере и не только в нашем, а и в трёх соседних, но заводить, как у Боба серьезных отношений желания не было. Остальная половина злых девчонок, подходящего возраста была оставлена про запас, для выращивания титек. Умения наши, не всегда приводили к желаемому результату, иногда девчонки просто отстранялись, а другие тоже начинали учить нас поцелуям в губы, блять, хоть учебники издавай. Но таких активных действий языком, каким нас учила Чупа, они ваще не принимали, просто у них ещё не развилась природная сексуальность, и нам требовалось ее раскрыть и развить, по возможности, за три лагерных смены. Мы играли в клубе на танцах, вечер через два, один было кино, второй танцы под пластинки, третий мы. Мы обзавелись ударной установкой из пионерских барабанов и бас барабана от духового оркестра, литавры служили тарелками, на барабанах играл Карамболь, херово играл, но другого пока не было. Вместо органа, аккордеон с аккордеонистом. Звучали мы громко, особенно литавры. В спальной комнате мы каждый вечер обсуждали достоинства девчонок, спорили до усрачки, и решили, что прыщи вместо сосков им лучше смазывать жеванным коровьим дерьмом, что они в натуре деревянные и совсем не обладают сексуальностью и ни грамма не привлекательны. Их мы отложили на будущий год. Осталось девчонок пятнадцать, у которых было за что подержаться и в перспективе должно подрасти до размера плодов персика.
Все шло своим чередом, мы сосались по ночам, днём якобы репетировали, вечером развлечения, но пытливые умы искали новых удовольствий, добровольно наши девчонки отдаваться никак не хотели, поэтому мы по очереди ходили в лагерь Чайка к вожатым почти взрослым для нас первокурсницам из медицинского училища. С ними было легко и просто, их не нужно было завоёвывать, стоит у тебя - хорошо, не стоит - помнем, пожуем встанет. Трахнулись, разбежались до момента нашего появления. Единственно они бухали, каждый день и это в 17 лет, мы понимали, что практика в больнице скорой помощи их хорошему научить не могла, там спирт и суровые сексуально озабоченные санитары, пользовали девчонок во все отверстия, как хотели, а для них было одно условие – «Любишь, не любишь, а любить придется все равно». И на лето они сбежали вожатыми в лагерь. Где от привычек своих они отказываться не собирались и не стали. А тут мальчики нежного возраста с гитарами и пистолетами наизготовку, наши желания совпали, мы им не надоедали, приносили пузырь краснухи и пользуйся отверстиями, хоть до утра. Деньги кончились неожиданно одновременно сразу у всех. Даже на сигареты ничего не осталось, докуривали последние пачки.
Решение предложил наш сосед Гоша Воронов, алкаш старой закалки, весь низ дивана на котором он спал был завален бутылками с самодельной наливкой, по большому счету очень похожей на разнообразное забродившее варенье. Они бухали с Васей Кислым, ещё одним нашим алко соседом, но талантливым барабанщиком, он то и подсказал нам про вожатых из Чайки. А давайте замастрячим вино, сказал Гоша, а давайте сказали мы и началась подготовка. Для начала мы позаимствовали сорокалитровый молочный бидон на ферме в соседней деревне, ночью перетащили к лагерю и зарыли его в песок, под раскидистый куст красной бузины. Первой порцией винной основы стали ягоды клубники, добровольно пожертвованные нам всеми отрядными пионерами, получилось литра три. Этого было мало, и мы подключили все младшие отряды, они добровольно- принудительно собирали нам все ягоды, которые только росли в лесу. Это были, земляника, полоника, черника, терновник, черная смородина и яблоки дички, в столовой мы набирали карманы сухофруктов и гроздья винограда. Это могло затянуться надолго. Нужно было ускоряться, собирали три дня, все равно было мало. Решили сами пойти по отрядам с почином, дескать варим джем секретный на праздник Нептуна. Дело стало спориться, наполняемость росла, сделали несколько вылазок по плантациям сельчан, кароче набили килограмм 20 за неделю. Засыпали бидон на 2/3, положили сахару, залили ключевой воды, ждём когда забродит. День ждём, брагой не пахнет. Два ждём, ни намека на брожение, на третий день наш прииунывший винодел выдал: Под землёй холодно, бродить не будет, стали на ночь бидон выкапывать и охранять, через десять дней мучений, появился запах брожения, такими темпами мы приготовим вино, только к Новому году, а девчонок давалок кто-нибудь оприходует, они нас ждать не станут, привычка вторая натура. Гоша выдал научную сентенцию, а давайте добавим дрожжей, «Блядь, Гоша, может надо было сразу дрожжей положить», ответ был суперинформативным: «Наверно было надо». В такой ягодный сезон с дрожжами в лабазе было проблематично, все гнали самыч, везде курился дымки бульбуляторов, решили потянуть дрожжей с кухни. Днём нам резко захотелось в наряд на кухню, мы чего- то там наливали, резали хлеб, но внимательно искали, где же лежат эти блядские дрожжи, дрожжи лежали в комнате под названием ГАРМАНЖЕ, что это за херня мы не знали, дрожжей было целых три кирпича, каждый по одному килограмму, сколько нужно дрожжей на 40 литровый бидон, не знал даже Главный винодел, дверь ГАРМАНЖЕ запиралась на ночь но окно затянутое марлевой сеткой оставалось открытым. Ночью весь запас дрожжей, весом в три килограмма, перекочевал в тумбочку к виноделу, Гоше Воронову, один килограмм мы поломав на кусочки, загрузили в бидон к нашей бодяге, попахивало уже прилично, как всегда погрев на теплом воздухе бидончик, помешав палкой содержимое, теперь и с дрожжами, через часика два, обкурившись Памиром, мы вернули бидон на место, закрыли дёрном и пошли спать.
На следующее утро, повара пришедшие в 4:00 на кухню обнаружили пропажу дрожжей, месячный запас дрожжей, а в меню на сегодня оладьи. Такой подставы они не ожидали. Подъем горнист отдудел на час раньше в 6:00, и металлический в колокольчиках голос директора злым речитативом произнес: Через пять минут всем отрядам собраться на линейке, фраза произнесенная трижды, эхом пронеслась по близлежащим лесам и полям, дежурным по отряду был наш винодел Гоша Воронов и на линейку он мог не ходить. Он разлёгся на кровать поверх одеяла решив доспать недоспанный час. Но голос директора звучал в колокольчиках зло и грозно, и моментально выгнал весь Сон из Гошиной башки: «Сегодня ночью банда отьявленых негодяев и гооловорезов, из помещения кухни, похитила три килограмма дрожжей, не понятно по кой хуй, извините, непонятно зачем, жрать их не станет никто. Сейчас в присутствии физрука и председателя совета дружины, мы совершим проверку личных вещей всех отдыхающих в лагере пионеров, у кого будут найдены дрожжи, тот будет жрать, извините, есть эти дрожжи прямо на линейке перед всем лагерем.
Винодел, не дослушав фразу до конца, заметался по корпусу держа под мышками два кирпича дрожжей, все подброшу вожатым, решил он, и пусть, закинул под кровать девушкам вожатым, и улёгся на кровать. Из колокольчиков неслось: «Об этом инциденте будет доложено в канцелярию школы и в детскую комнату милиции», Гоша был в панике, вожатые учились в институте и было бы жалко если их выгонят с третьего курса. Совесть у Игоряна все таки была, он опять заметался по корпусу, схватил кирпичи и решил выкинуть в лес, блядь, а если собак пустят по следу, а если отпечатки пальцев снимут с упаковки дрожжей, Гоша запаниковал сильнее, у него из носа пошла кровь. Его била крупная дрожь, и он решил идти сдаваться, все сдамся, лихорадочно думал он, пойду под суд и в колонию, блядь, а там на улице друзья, их сдавать нельзя, значит и сдаваться тоже нельзя. Мозг скрежетал шестерёнками и отметал все варианты, колокольчик надрывался: «Всем встать по стойке смирно и с места не двигаться, флаг совета дружины лагеря Буревестник поднять, автоматами застучали барабаны, а в мозгу дробью , азбукой морзе сами по себе формировались слова: ту-ту-бзик, га-га-ль-йун, сра-сра-сраль-ник, епаный ты урод Гоша, подумал Гоша про себя, ТУ—А--ЛЕТ, ВОТ ВЫХОД, ТУАЛЕТ, а там хоть собаки хоть менты, говно у всех пахнет одинаково правда с разными вариациями, Гоша ломанулся к нулевому отсеку через комнату вожатых, выскочил на крыльцо, блядь, забыл дрожжи в корпусе, мозг закипал, схватил кирпичи и в десять прыжков оказался у заветных отверстий, источавших , сейчас для Гоши, самый сладостный аромат, аромат свободы («Каждая свобода имеет свой индивидуальный запах, для кого то это запах пороха, а для кого-то запах денежных купюр» - Фидель Кастро Русс), Гоша с порога метнул кирпичи в очко, по ходу прицел у него сбился конкретно, ни один кирпич не попал в цель, подбежал, поправил спихнул кирпичи в вонючую жижу, Аааааааааа, чуть не заорал Гоша в крик, но во время опомнился, кирпичи плавали в говенной жиже вокруг центральной пирамиды, и не думали тонуть, нагло светили краями светло жёлтой вощщеной упаковочной бумаги, Гоша сходил с ума, мозг вытекал через ноздри кровью, он выскочил из туалета, заметался по территории в поисках палки или лопаты, сзади к туалету был прибит пожарный щит, а там было все что нужно и багор и лопата, но лопата была прибита к щиту гвоздями, Гоша умирал от перенапряжения, дёрнул багор, и тот подался, он просто не был прибит, он летел в сральный кубрик, в этот отсек надежды, он рпзгребал говенную пирамиду багром, он запихивал внутрь плавающие кирпичи, он накрывал их говяшками и бумажками, схватил газету «Правда», лежащую для подтирания и накрыл пирамидку сверху, спустил штаны и насрал на «Правду» огромную кучу, говно скрывает все следы("И дождь смывает все следы"- детектив, автор болгарский писатель Богомил Райнов), выбежал повесил багор на место, вернулся к отряду, а навстречу уже шли трое артистов бандуристов, в лице директора, физрука и краснощекого председателя совета дружины. Сердце встало. Фу, Воронов, как от тебя воняет, поморщился краснощёкий, небось срал, то ли спросил, то ли утвердительно заявил владелец красных щек. Директор поморщился и пробурчал: Срочно нужно вызывать говновозку, и чистить туалеты. Ну веди сказал он Гоше. И шмон начался, перевернули все тумбочки, проверили всё чемоданы, задрали все матрасы и подушки, перещупали всю одежду, нашли кем то закрысенные сигареты, две колоды карт и три перочинных ножа, пачки презервативов по четыре копейки, зажигалки и спички. Дрожжей не нашли. Все конфисковали, не уточняя, что кому принадлежит. И отправились дальше, к ним добавились и пожарник, и повара, шмон пошел веселее. Только кавалькада отчалила, Гоша ломанулся к гальуну, все вроде бы хорошо, лишь маленький уголок упаковки видно, но обязательно нужно подстраховаться, Гоша охерачил плафон под потолком кулаком, лампочка мигнула и погасла. Но тьмы не послледовало, в слуховое окно бьёт солнечный свет. А лагерь стоит на линейке уже час, не выключенный микрофон иногда посвистывает соловьём. Стоят все, пионеры, комсомольцы, октябрят пожалели и отправили досылать, вожатые стоят, воспитатели, водитель, какого-то ляда, тоже стоит, наверно казни ждет. Кочегар припёрся, не хватает только дежурных по отряду и сторожа Кузьмича, доброго, взлохмаченого, вечно пьяного бывшего военного, то ли прапорщика, то ли полковника. Звание зависело от степени опьянения Кузьмича, пошли его будить и блядь у него стоит бутыль 20 литров, самого настоящего прозрачного самогона и на столе лежит пол кирпича дрожжей, купленных в лабазе. Блять, вот облом, стали Кузьмича будить и пытать куда он ещё два килограмма запиздрячил, завтрак с оладьям постепенно накрывался медным тазом. Ничего внятного Кузьмич не пояснил надегустированный в стельку он плохо общался на русском, его время ещё не наступило, рабочий день у него начинался в 23:00, когда появлялось красноречие, чувство ритма и музыкальный слух, поэтому он спал сном пьяного младенца и не знал, что заочно разжалован в безработные отставники.
Кузьмича, короче, ждало глубокое разочарование, с протрезвением его карьера сторожа постепенно заканчивалась, нам было жаль этого незлобливого, единственного в лагере блюстителя законности. Надо Кузьмича выручать, но как? Идти всем отрядом, не пожалеют никого. Будем думку думать, до протрезвения стража время ещё было. Судили, рядили, наверно часа полтора, два. Решили обеспечить стражу порядка алиби, угнать у него мотоцикл, ломануться в деревню, в лабаз, привезти продавщицу, она Кузьмича знает и наверняка помнит, когда он у нее покупал дрожжи.. Мотоцикл знал Гриня, наш друган, пердун и пакостник, весельчак похуист, Мишка Богатырев, он учился в нашем классе. У него от бати остался мотороллер и мопед, в принципе одна хрень, только бантик сбоку и весит тяжелее. Гоша не пришедший в себя ещё от говномешаня вызвался постоять на стреме, пока мы не конфискуем, для нужного дела, транспортное средство. Пошли вчетвером, но ехать придется одному, нужно место для продавщицы. Но Гриня, не особо красноречивый, и обязательно надо ещё кого нибудь, попиздаболистей. Поехал на мотоперде с Гриней, Аленка тот ещё пиздабол, так завернет, заслушаешься. Уехали и пропали, час их нет, два нет, ну думаем менты взяли в оборот, хотя какие менты, в деревне то и прав ни у кого нет. Решили идти на встречу. Только вышли за калитку, слышим пердежь мотоцикла, и из- за поворота выруливает Восход, за рулём Гриня, за спиной Алина, продавец из магазина. Аленка непонятно где. Оказалось, Гриня стартанул не по детски, но его хозяйственность клинила постоянно на домостроевские подвиги, он специально проехал мимо поля на котором рос обыкновенный горох, вкусненький зелёный горошек не в банках , а уже созревший, в стручках и он решил на обратном пути, набрать пару мешков, этого ценного питательного продукта. Крюк был небольшой километров десять, которые тяжкиим бременем легли на плечи мотоциклетного пенсионера, у которого текли топливные шланги, и скрипела несмазанная цепь, зато аппетит у Восхода был отменный, бензин он жрал как заправский Харлей. Этот добавок в десяток километров прибавился к основному пути в пять километров, и выходило на круг ровнехонько трицатничек. Ни мотоцикл, ни Кузьмич на такой марафон не рассчитывали. И бензин благополучно закончился, аккурат на обратном пути с горохового полля, не доехав до пункта назначения верст семь или восемь. Горох был набран в завязанные узлами штанины Грининых треников. Алина долго уговариваемая красноречивым Аленкой поехать на выручку Кузьмичу, поняла, что до конца рабочего дня, она за прилавок уже не успеет. Где этот гребанный очкарик, среди поля, собственно собирается покормить своего железного коня, где он хер собачий, бензин в поле возьмёт? Гриня только разводил руками. Что делать, идти нужно, Кузьмич ещё спит, но обух гнева директора, поджидает его с первой звездой на небе. Как бросить чужой угнанный транспорт, да ещё набранный горох, да какой набранный, спижженый у колхоза, да Алинка ещё ноет стоит, может грохнуть ее да прикопать, с грустью подумал Гриня, семь бед, один ответ, но он был Добрый поэтому сказал: "Хватит пиздеть" и пошел по дороге к лесу. И о чудо на опушке стоял Жигуль и качался на амортизаторах вверх-вниз, вверх-вниз, размеренно так с хорошей амплитудой. Чегой-то с ним? взгрустнул Гриня, и стекла запотелии, а вон и женская пятка бьёт в лобовуху, приступ у нее что ли. Гриня подойдя вплотную, решил помочь заболевшей женщине, и тихонечко постучал в дверь автомобиля. "Что с вами, уважаемая?" спросил Гриня. Такого облома участковый Рахим бек Сидорко, не ожидал, все вокруг, его и его машину знали, и обходили стороной как можно дальше, зная его крутой нрав. Облеченный властью жезл свернулся калачиком, Изольда, доярка из Устья, трагично вздохнула, подумала, стареет Рахимка, опять нестояк. Скосив глаза в сторону, она в порыве страсти не услышав постукивания, неожиданно увидела ухмыляющаяся рожу в треснутых очках, невидяще смотрящую через запотевшее стекло. Изольда, верная жена совхозного зоотехника, боясь огласки и пересудов, заорала во все горло: " Насилууууююуут!" Гриня труханул конкретно и ломанулся обратно, не разбирая дороги. Сидорко неуклюже стал сползать с Изольды морщась от ее дикого крика. Пока он собирал мундир из элементов одежды, разбросанных по всему салону, Гриня с Алиной вернулись к падшему коню. Понимая, что очки будут его характерной приметой Гриня убрал их в карман треников, поднял коня, тряхнул его, прислушался, не появился ли бензин в бензобаке, топлива не было." Пошли"- сказал Гриня и покатил мотоцикл держа его руль по направлению к лагерю, радуясь тому, что мотоцикл без коляски. Прокатив железного коня до стоянки ментовского Жигуля, он увидел картину маслом, передвижника Соломона Ку-Пидона. За задним правым колесом сидела огромная задница и равномерно подмачивала репутацию служебного транспорта. Сам страж порядка, держа в руках табельный ПМ, охранял процесс мочеиспускания своей любовницы. От неожиданности он вздрогнул, увидев Гриню и Алину с конем. «Стой, где стоишь, кто такие?» завопил он, не признав юную продавщицу и направил на них свою аркебузу. Гриня залепетал, дескать бензин иссяк, конь покушать хочет. Несостоявшийся трахарь увидев в руках Алины штаны набитые горохом принял их за половину человеческого тела, передёрнул затвор, и заорал:"Ложись, суки, всех порешу". Штаны упали из рук Алины, из них посыпался горох, Гриня почувствовал, как на его организм наматывается срок за хищение социалистической собственности и угон транспортного средства. На выручку неожиданно пришла Изольда, " Рахим бек, да это же Алинка-продавщица с ухажёром, пусть едут себе, а то я на вечернюю дойку опаздываю". Пронесло подумал Гриня, ещё бы пять секунд и пронесло бы по настоящему. Рахим бек сделал вид, что не заметил вывалившегося гороха, поднял штаны и отсыпал целую штанину себе в багажник, подготовив себе алиби для супруги, которая дико его ревновала к его долгим отлучкам. Горох- конечно алиби шаткое, но все же лучше он, чем ничего. Сидорко повел стволом вверх приказывая подняться валявшимся в дорожной пыли Алинке и ее ухажеру Грине. Всосав их проблему вместе с половиной гороха, справедливый мент, отлил им из канистры корма железному коню литра три, уселся в свой Кадиллак марки Лада и под всеми парусами отчалил до своей благоверной, по дороге ему нужно завезти на ферму дергательницу коровьих сисек. "Хорошо обделались, тьфу ты, отделались" сказал Гриня седлая скакуна. На горизонте показался Аленка бредший тропой по диагонали через поле, сокращая путь и поднимая тучи пыли и мошки. Он помахал им рукой.
Коня поставили на место, будить Кузьмича не стали и всей кавалькадой направились к домику директора. Директора Алинка знала по их кувырканиям в подсобке магазина, директор покупал у нее коньяк по пятнадцать бутылок, делая ей недельный план продаж. Через час Алинка покинула домик директора, щеки ее горели и пахла она похотью и коньяком, самое главное Кузьмича уже практически осуждённого - помиловали. Директор вызвался подвезти ее до деревни.
Как и положено, ровно в 23.00, Кузьмич продрал глаза и молвил: "ЛЕПОТА", в холодильнике стояло три бутылки пива. Он и не подозревал, что был так близок к провалу, вернее к увольнению. Решили это дрожжевое дело спустить на тормозах, но контроль усилить, теперь в столовой, каждую ночь будет дежурить, кто-нибудь из вожатых.
Ночь, время жарких объятий, диких соитий, время сна и отдыха, лагерь перебздевший день, отдыхал, только Кузьмич бдил обходя дозором порученную ему подведомственных территорию, сон детишек, трах вожатых, бух воспитателей, а директор остался в деревне, наступило время ночного руководителя Кузьмича. Три дня ну ничего не происходило, каждый день мы проверяли качество нашей браги, допроверялись, додегустировались только лишь до жидкого стула, короче до поноса, который окончательно скрыл свидетельства преступления, занырнувшие в глубине лагерного гальюна. Решили временно оставить в покое закопанный бидон, потому что при открывании за доли секунды, вокруг собирались мошки, комары, пчелы, оводы, мухи и даже шершни, пить наш коктейль сразу с закуской желания не было, так что мы закрыли крышку, прикрыли тряпицей и дёрном до лучших времён.
На четвертый день после всех событий, я проснулся в четыре утра от вони, исходившей со всех сторон. Гриша пиздюк опять набздел, подумал я и навесил ему пендаля, он даже не проснулся, почмокал своими толстыми губами и опять засопел. Не одеваясь, я решил отлить лишнюю жидкость из организма, натянул кроссовки и вышел на крыльцо и остолбенел... Была зима, землю покрывали сугробы снега, на сколько хватало глаз, вокруг всего корпуса, только у второго отряда было начало летнего грунта с травой. Снег был жёлтого цвета, абсолютно жёлтого.... И смрад, поглотивший все остальные запахи, вокруг было вонючее облако с мухами и ещё, какими то животными, голова закружилась, захотелось блевануть. Я ломанулся в палату и заорал, как учили: " Шухер, химическая атака, лечь башкой по направлению взрыва, прикрыть ее руками. Надеть противогазы, Говнюки" . Те кто пробудился начали закрывать рты и носы полотенцами и носовыми платками, воняло дико, как буд-то собрали в одном месте тысячу Гринь и они все вместе перданули. За окном была вонючая зима с желтым снегом. Проснулись вожатые и воспитатели, с похмелья никак не въезжая, почему снег, почему вонь, кто набздел, и кто приказал. Метались по корпусу с излишними призывами собрать только самые необходимые вещи, всех торопили и мочили полотенца водой с разведённым уксусом. А лагерь блядь спал. Очнулся от предрассветной дрёмы Кузьмич, и стал долбить по всем корпусам дубиной, крича при этом: "Войнааа, всем пиздец, немедленно спуститься в бомбоубежище", своим армейским умом он не мог связать такую вонь, ни с чем другим кроме войны . Добежав до двенадцатого отряда и хапанув немного свежего воздуха, он слегка очухался и ломанулся к директорскому домику. Застучал в окно, заскребся в дверь сбивчиво объясняя непроснувшемуся директору, что Война дескать, пора в партизаны, а куда дескать мы с детьми, и надо ховаться.... Директор недовольно спросил:" Кузьмич, опять пьян в стельку?" Но тут волны прибрежных ароматов достигли и его утончённого обоняния, он бегом двинулся проверять информацию. Увиденное ему явно не понравилось, и он заспешил в контуру, к телефону. Вызвал сразу всех, и милицию, и пожарных и скорую помощь. Очень долго его никто не мог понять, какой на хрен жёлтый снег летом, иди дескать уважаемый проспись, вызывай скорую, тебе помогут. Первыми уже через 10 минут прикатил линейные менты со станции Колокша, оценив ситуацию, так же стали звонить в экстренные службы и объяснять про вонючий желтый снег. Их откровенно посылали на три буквы и это место было не Дом. Мы надышавшись пердежной отравы, надели резиновые сапоги, у кого они были и стали пробираться к островкам зелёной травы, в глубь лагеря, а снег прибывал, но блядь не сверху, а с территории соседнего лагеря Спутник, как нам показалось сначала. Ещё через 30 минут лес огласили сирены пожарных машин и машин скорой помощи, лагерь оккупировали люди в синей форме и костюмах химической защиты. В МегаФон нам предложили вернуться в свои корпуса и ждать эвакуации, лес звучал треском раций, свистом мегафонов и звуком переговоров, где основными тезисами были: экстренная ситуация, химическая атака непонятной природы, эвакуация, подготовка больниц к приему заражённых. Уходить с наших мест с практически чистым воздухом и возвращаться в этот пердёжной ад не хотелось, и мы пошли за территорию, решив искупаться в речке, воспользовавшись переполохом в лагере. Тем временем космонавты в ОЗК, в противогазах, попарно пробирались к нашему корпусу, где девчонки уже выблевали последние остатки вчерашнего ужина и практически без сознания увалились в одежде на незастеленные кровати, давясь рвотными позывами. Помощь пришла. Девчонкам давали нюхнуть ватку смоченную наштырем, надевали на моську респиратор и со слезящимися глазами уклалывали на носилки и бегом по жёлтому снегу тащили к медпункту, где припарковались три машины скорой помощи. Там у них забирали пробирку крови из вены и делали экспресс анализ, который ничего не показывал, какой антидот вводить доктора не знали. Сугробы жёлтого снега подбирались к медпункту. Разведчики в серебристых одеждах ринулись к источнику, производящему жёлтый снег. Им оказался отрядный сральник, из всех отверстий которого хлестала жёлтая, очень густая, вонючая пена, так похожая на жёлтый снег. Новость быстро разлетелась по лагерю. Командир пожарных вымолвил: «Говно забродило», директор удивлённо поднял брови и громко и осмысленно прошипел: «Нашлись, блядские дрожжи, нашлись, всех на хуй расстреляю» (он сказал, конечно, поувольняю, но расстреляю более трагично звучит). Дальше всё закружилась и завертелось в бешенном темпе, в соседний лагерь тоже прибыли спасательные службы, так как пена оккупировала и их часть территории. Детей эвакуировали и выводили на футбольное поле, где пересчитывали по головам. В очко туалета насыпали какой-то химикат и брожение, сначала замедлилось, пена стала жиденькой, и через полчаса прекратилось совсем. Пожарные начали сбивать сраную пену из брандспойтов, смывая ее в реку. Смываться она не хотела и клочьями оставалась висеть на кустах и прятаться в ямках. Это длилось очень долго, целый день трудились огнеборцы. Потом, всю территорию ранее залитую пеной, ныне практически очищенную, засыпали толстым слоем хлорки, блядь вонь стала ещё хуже. Уже ночью прикатили три машины говнососки и до суха выскребли забродившее говно из выгребных ям, засыпали хлоркой и заколотили двери гвоздями. Никого не расстреляли, но террор продолжался до конца смены. Чуть не спалились со своим вином, день на пятый решили проверить готовность. Подходя к тайнику уловили запах портвейна в смеси с вермутом и рубином, и слабое шипение, шипел наш бидон. Решили не доставать и проверить прямо в тайнике, открыли замок и брага была живая, она бурлила и брызгала каплями, страшно было даже ее пробовать, Гошан, зачерпнул кружку, сдул пену, как с пива и сделал большой глоток. Зажмурилась, ещё глотнул, улыбнулся и сказал: "Нее, вы такое не будете...." и допил кружку. «Да почему бля, гребанный ты удод», Гошан попятился и сказал смеясь: «Я вам просто не дам, ни граммульки» . От печенок отлегло, знать все получилось, как нужно, Гошан был важный винодел, и более важный дегустатор. Всем хотелось попробовать нашего винца, устроили свалку у бочки, насыпали немного песка из-под ног, и только тогда успокоились. Зачерпнули мути из бидона, пустили по кругу, бля ну это правда вкусно, кислосладкий вкус, ягодный привкус, больше всего чувствовался вкус черной смородины, земляники, на фоне привкуса сухофруктов, скорее всего изюма, бля Гоша молодец, да ещё и с пузыриками, как шампанское. Гоша поплыл, мелковат был для газированного бутлегерского пойла, мы тоже всосали по полторы кружки и приятный хмель разлился новой кровью по организму, смелость так и гнала на подвиги и приключения. Игоряна с предосторожностями довели до корпуса и уложили баиньки, не раздеваясь легли под одеяло сами, чтоб после проверки сбежать в Чайку, к нашим зазнобам, предварительно нацедили 2 х литровую банку винца, а оно сцуко и в банке стало бродить и пузыриться, каждые пять минут срывая крышку с банки, обдавая ароматом окрестности. Мы теперь жили на уплотнении, так как наш корпус и следующий за ним попали в зону дизенфекции, вместо шестнадцати кроватей в палате теперь стояло тридцать пять штук. Ну в тесноте да не в обиде. Директор самолично делал вечерний обход со своими чекистами, физруком и пожарником, хорошо, что они уже вмазали по ноль семь Кавказа, а то непременно бы унюхали наш выхлоп. Вот выхлоп из нижней форточки был конкретный, выдувать бражные газы стал Гриня, мы подхватили и скоро в палате переполненной народом, дышать стало проблематично, и тройка руководства во главе с директором занюхнув местной атмосферы, рысью припустили к заколоченному кабинету, подумав, что опять началось брожение гамнеца в гальюне. Как только прогудел в динамиках отбой и шаги чекистов затихли в темноте, теперь свет на ночь отключали и ставили ведро в каждую палату, выливать приходилось дежурному, мы перелезли через забор и ориентируясь по нему пошли в Чайку. Девки явно не ждали нас, у них были гости, слышался звон стаканов, и разносился аромат Кавказа, ну напрягите мозги, кто это был??? Вы конечно догадались, директор, физрук и пожарник. Облом на дрожжах не закончился, ведь бесплатный сыр только если ты сам его сделаешь. Выстраданное наше дитя, наша вкуснейшаяя, бьющая кувалдой по мозгам бражка, была нашей местной валютой, она ждала своего часа, была надёжно упакована, накрыта свежим дёрном, и со стороны выглядела, как небольшая кочка, не знамши, сто раз пройдешь и не заметишь. Метрах в шестидесяти, мы прикопали второй бидон о сорока литрах и начали повальный сбор урожая. Девчонкам верить нельзя. И пусть докажут обратное, смена заканчивалась, и оставалась одна надежда на прощальный костер и гуляние до рассвета.