Данилова Екатерина
– Нет, – сказала бабушка и закрыла дверь.
Я услышала ее шаркающие удаляющиеся шаги. Серый котенок, которого я вытащила из кошачьего лаза в подвале, сладко спал у меня за пазухой.
Я спустилась к лазу – под лестницей был вынут один кирпич. Там я и обнаружила, возвращаясь из школы, серый комок, который раскачивался на месте и пищал. Совершенно невозможно было засунуть его обратно, в эту черную дыру. Я положила на грязный пол в подъезде портфель, села сверху и разревелась. Как сказала бы мама, «начала точить слезу». Котенок спал, я рыдала, мимо проходили соседи, участливо спрашивая что случилось, кивали и поднимались выше. Наша дверь была молчалива, как вход в склеп. Бабушка, бабуля, даже не поинтересовалась, куда я делась после школы, не хочу ли я есть, когда я буду делать уроки. Даже ключ в скважине не царапнул.
Со временем слезы кончились. И я просто сидела в обнимку с котенком под лестницей.
СЕРЫЙ, С ПОЛОСОЧКАМИ, ОН КАЗАЛСЯ МНЕ ВОПЛОЩЕННОЙ КРАСОТОЙ И ТРОГАТЕЛЬНОСТЬЮ. СЕГОДНЯ ДЛЯ ЭТОГО ИЗОБРЕЛИ СЛОВО «МИМИМИШНЫЙ».
НАДО БЫЛО ЗНАТЬ БАБУШКУ. УЖ ЧЕМ-ЧЕМ, А «МИМИМИШНОСТЬЮ» ЕЕ, ПЕРЕЖИВШУЮ ЯРОСЛАВСКИЙ МЯТЕЖ, ГИБЕЛЬ РЕБЕНКА, РАССТРЕЛ МУЖА, ВОЙНУ, ЭВАКУАЦИЮ, СМЕРТЬ ВТОРОГО МУЖА, БЫЛО ТОЧНО НЕ ПРОНЯТЬ.
Я тогда этого еще не знала.
…Когда уже стемнело, дверь подъезда хлопнула еще раз – о благословенные времена, когда на подъездах не было домофонов, а ключи для детей оставляли под ковриком – и в подъезд ввалился сильно датый сосед с третьего этажа дядя Коля Новиков.
– А ты чего тут сидишь, сопливая?
– А меня бабушка с котенком домой не пускает, – срывающимся голосом, отчетливо понимая, что сильно переигрываю, сообщила я дяде Коле.
– А ну пойдем!
Я сгребла портфель, прижала к груди котенка и двинулась за Колей.
Твердой и одновременно нетвердой рукой Коля решительно нажал звонок. Бабушка открыла на удивление быстро. Видимо, она тоже терзалась тем, что ребенок не пойми где. Увидев Колю, она оторопела. Ожидала внучку в слезах и соплях, а оказалась лицом к лицу с нетрезвым грузчиком из мебельного магазина.
– Катерина Пална! Ты что ж ребенка домой не пускаешь? – сурово спросил ее Коля.
Бабушка замялась.
– Ну так она… это… котенка принесла, – не очень убедительно ответила она.
– И что?! Добрая девочка! – Коля огромной пятерней вытащил меня из-за спины и вставил в открытую дверь.
Теперь я стояла в прихожей. И котенок уже был в прихожей. Потому что у меня за пазухой.
– Спасибо, Коля, – горько сказала бабушка, – всего доброго.
И с прямой спиной удалилась на кухню.
Коля подмигнул мне и закрыл дверь.
Вечером с работы приехала мама. Она осмотрела нового члена семьи, которого уже накормили молоком, вымыли и завернули в шарф (эх, бабушка-бабушка, а еще строила из себя неприступную крепость!) и изрекла:
– Среднерусский полосатый.
– Шпротка, – уточнила бабушка, которую пробило на эстетику.
– Это Ося, – пискнула я. Все-таки я чувствовала себя виноватой.
– Значит так, – мама повернулась ко мне, – убирать за ним будешь ты, следить за лотком тоже. Ну и полы пылесосить в квартире каждую неделю.
Хотя я и была поражена внезапно открывшимся маминым коварством, но мне удалось перехватить удивленный взгляд бабушки. Видимо, на такие репарации даже она не рассчитывала.
Так Оська появился в нашей квартире.
А так как квартира находилась на первом этаже убитой хрущевки, то жизнь у него была роскошная. Гулял он сколько хотел. Если ему приспичило домой, кот вскакивал на оконную раму, около которой бабушка с «беломориной» читала очередной роман, и Екатерина Павловна послушно шла отворять дверь в подъезд. Это если дело было зимой. А если летом, и то лучше. Окно целыми днями было открыто. Бабушка трещала через подоконник с соседками и пускала кольца «Беломора». А кот дефилировал туда и обратно.
Когда я поступила в университет, Ося был матерым котярой. Он жил бурной жизнью – устраивал драки в подвале, подворовывал вывешенные в авоськах за форточку продукты и пользовался популярностью у уличных кошек. Серыми котятами-шпротками, которых я извлекала из подвального лаза, были одарены все мои школьные подружки. Сейчас я вспоминаю какой-то холодок, когда я вваливалась к ним на чаепитие с очередным котенком.
НО ДЕТСТВО ТЕМ И ХОРОШО, ЧТО ПОЗВОЛЯЕТ СЕБЕ НЕ ЗАМЕЧАТЬ МНОГО ИЗ ТОГО, ЧТО ОТРАВЛЯЕТ ЖИЗНЬ ВЗРОСЛЫМ.
…Весенний душный вечер был пропитан ароматом черемухи. Я брела с зачета по физкультуре на Ленгорах. Я-таки пробежала эту жуткую стометровку и получила зачет у несгибаемой Светланы Михайловны, которая в синем тренировочном костюме с белыми полосками ходила и на стадион, и в деканат, и в столовку. С Ленгор, которые нынче опять стали Воробьевыми, я дотащилась до Ярославского вокзала. Затем электричка на Тайнинку. Двадцать пять минут дремоты, перебиваемой скрипучим голосом: «Следующая станция Лосиноостровская… Лось». Главное не уснуть… «Перловская»… Надо вставать. Тайнинская тонула в кипении вишневых садов. Тогда тонула. Я была там недавно. Асфальт и тоска. Ну да ладно. Затем через Яузу с утками…
Подходя к подъезду, я обнаружила нашего кота, терпеливо дожидающегося меня на лавочке.
– Осенька, не пустили домой? Пойдем, котик…
Кот деловито потрусил к дверям. Мы тихо шмыгнули в квартиру – бабушка уже спала, а мама застряла на работе. Обнявшись с котом, мы рухнули на диван. Где-то глубоко в ночи я слышала, как открылась и закрылась дверь. Вернулась мама. И тоже на цыпочках пробралась в спальню.
Утром я проснулась от страшного многоголосого воя. Выскочив в гостиную, мы – мама, бабушка и я – замерли на месте. Три огромных серых кота со звериными воплями, распушив хвосты, носились кругами по дивану, стенам, потолку. Торшер был повален. С серванта сметены часы. Скатерть на полу. Они проносились мимо нас, как метеоры. Люстра качалась. Один из котов на мгновенье повис на занавеске. В следующую секунду карниз с занавеской рухнул, а кот торпедой пролетел над нами.
– Надо открыть окно, – шепотом сказала мама.
– Открой, – предложила бабушка.
Войти в комнату означало оказаться на пути бешеного кошачьего круговорота.
Я на четвереньках быстро проползла к окну и распахнула его.
Один за другим коты вылетели в палисадник под окном и исчезли. А мы остались в нашем разрушенном жилище.
– Откуда их трое-то? – сказала бабушка. – Я вечером Оську забрала и легла спать.
– А я после зачета с лавочки его взяла, – добавила я.
– А я после работы. Он под дверью сидел, – засмеялась мама.
Кто из них троих был Ося? Кого мы любили? Поили молоком? Кого мы пустили в свою жизнь? Кого осыпаем нежными прозвищами и целуем в нос? Понимаем ли мы вообще, кому дарим лучшие порывы сердца? – думала я на следующий день по дороге в университет. Вот все три кота оказались абсолютно одинаковые.
ИМЕЕТ ЛИ ЗНАЧЕНИЕ, КОГО ИЗ НИХ ЛЮБИТЬ И ПРИВЕЧАТЬ? ЗНАЧИТ, ДЕЛО НЕ В КОТЕ, А В НАС И В НАШЕМ ЖЕЛАНИИ ЛЮБИТЬ И СПАСАТЬ?
А может, нашего Оси давно и нет, а вместо него живет другой среднерусский полосатый и нагло пользуется? А мы и не знаем... Или лучше не знать?
Кот Ося (или проходимец, который подменил его, или проходимец, который подменил проходимца) дожил до глубокой старости. Кого мы похоронили под сиренью, я до сих пор не знаю. Наверное, это не имеет значения.
#рассказыоживотных
#добраякнига
#братьяменьшие
#кошки