Вопрос, «а была ли казнь» не встает, потому что сцена смерти Иешуа на кресте описана достаточно подробно, и не вызывает споров.
Скажем смело – не вызывала до сих пор. Посмотрим, что дает нам текст.
Итак, происходит казнь Иешуа, Гестаса и Дистаса, - толпа провожает этих троих до какого-то момента, потом ей все это наскучило, да и жарко… Толпа расходится.
Это означает, другими словами, с какой-то точки следования процессии ни один еврейский житель Ершалаима не провожает больше Га-Ноцри на казнь, - тем самым никто из евреев не способен его больше опознать. Римские солдаты его в лицо не знают.
Обратите внимание на это настойчивое требование текста – в стандартной ситуации могли бы 2–3 человека все-таки дойти до Голгофы. Но нет. Ни одного. Четко указано в тексте несколько раз.
Насчет римских солдат я погорячился, кое-кто его знает в лицо, – Крысобой, начальник тайной полиции Пилата, и, может быть, два-три солдата охраны, которые были на дежурстве при допросе. Запомнили ли они Иешуа в лицо? Сильно сомневаюсь. Но у нас нет точных данных, что именно эти люди были в процессии на Голгофу.
Итак. Ни с римской стороны, ни со стороны Иерусалима опознать Иешуа некому.
Далее у нас есть Левий Матвей. Он следует близко к процессии и всячески привлекает к себе внимание Иешуа. Но тот на него не смотрит: он демонстративно уставился вперед пустыми глазами.
Мы допустим, что Левию удалось забежать вперед процессии и попытаться поймать взгляд Иешуа и с точностью его идентифицировать (не делать же ему знаки со спины), но что было потом?
Потом Левий Матвей ушел за ножом. И после этого он никогда не видел Иешуа в близи до самой смерти последнего. Матвей находился на таком расстоянии от процессии, что фигура трибуна названа в тексте «фигуркой», то есть ручаться за то, кто именно висит на кресте, он не мог.
Итак, что мы имеем? Процессия вышла с Иешуа из города. До какого-то момента он следовал с процессией. После того, как отлучился Левий Матвей, идентифицировать личность преступника могут только римляне. Слуги Пилата. Два-три человека.
Читатель спросит нас на этом месте, к чему все это? Ведь есть сцена убийства Иешуа, в которой четко написано, что ему ткнули копьем в сердце. Что же, давайте обсудим и это.
Автор описывает нам трех приговоренных. У двоих из них – Гестаса и Иешуа, лица закрыты мухами. Когда чиновник заговаривает с Иешуа, подчеркивается дополнительно, что после работы насекомых его лицо нельзя опознать.
Дистас при памяти, он более или менее узнаваем, потому что может отгонять насекомых.
Иешуа, к тому же, как говорит нам текст, большой счастливчик, почти не выходящих из обморока. И вот к нему-то и подходят первому с водой палачи.
И вот тут на Голгофе случается преинтересная история, не хуже, чем на патриарших. Дистас, которому хочется пить, вдруг подает реплику:
- Он такой же разбойник, как и я!
Минуточку.
Иешуа – не разбойник. Если бы мы выбрали слово «преступник», - да. Выбрали бы мы слово «негодяй» - допустим.
Но разбойником Иешуа не был, осужден за это не был, и Дистасу ли этого не знать? Будем откровенны, вероятность того, что Иешуа Га-Ноцри сидел с Дистасом в одной камере и изливал ему душу, достаточно мала.
Но даже если – Га-Ноцри вряд ли поведал своему собрату по несчастью историю своих нападений на конвои и богатых путников. Потому что наш герой этим не занимался.
Конечно, придираться к выбору слов человека, висящего на кресте с перебитыми руками и ногами, - дело не совсем честное, нас не достойное. Но мы же не слова человека оцениваем.
Мы оцениваем слова рассказчика текста. А они тщательно отобраны.
И какова же реакция палачей на произошедшее.
- Эй, на втором кресте, молчать! – кричат они.
Ничего более идиотского и придумать даже невозможно. Человек приговорен к смерти, он умрет через пару часов! Что ты можешь ему сделать? Чем напугать? Почему он должен молчать?
К выкрикам умирающих можно было бы относиться куда как спокойнее, толерантное.
Но есть одна проблема.
Дистас уверен, что Иешуа – разбойник. Озвучивать же этого не следует. Есть риск, что-то кто-то к его слова прислушается внимательнее, а не как к предсмертному бреду. Риск небольшой.
Но недаром же начальник тайной полиции наблюдает за казнью. Что-то его в ней заинтересовало…
Вообще обратите внимание на ход казни. Афраний, Крысобой и другие постоянно шепчутся.
Они скрывают что-то от своих собственных солдат.
Надо сказать легионеры их не особо-то слышат, вряд ли и слушают. Вполне достаточно было бы понизить тон. То есть не орать. Жара, все головы компрессами обмакивают и ждут поставки ведер из ручья, - кому там до тайн?
Второй вопрос – а что за тайны?
- Пришла пора убить их всех? Хотим назад в ненавистный нам город?
Простите, не бином Ньютона.
- Прокуратор сегодня дает обед с гранатами, приведи на него свою жену?
- Давайте валить, потому что дождь?
- Смотрите, этот в центре – Га-Ноцри?
Что тайного могли сказать друг другу эти люди, стоявшие одни, в окружении своей армии, без всякого риска быть услышанными евреями?
Или они передавали друг другу военные планы Пилата? Здесь? На горе? Во время казни? Перед тем, как дать деру от дождя?
А давайте предположим на минутку, что на кресте висит не Иешуа. Предположим, что Пилат решил не распинать философа, а спрятать его в своем доме? А вместо него распять бандита, хорошо знакомого Дистасу.
В порядке бреда, а получается интересно.
Смотрите, как все хорошо. Левий отвлекается. Народ уходит. В это время происходит подмена Иешуа на какого-то преступника. И тут становится понятно, почему Иешуа, повисев пару часов на кресте, изменил голос (что подчеркивает автор). Да, у него теперь хриплый разбойничий голос.
Так, на минутку.
Операция тайная, начальнику полиции надо убедиться, что подставной Иешуа мертв. И не дать слишком большому количеству легионеров вникнуть в подмену. Протокол подделать. Вот это причина, по которой такой человек находится в таком месте и играет прутиком на песке.
И нет никакого разумного объяснения, зачем он там сидит, если на кресте Га-Ноцри. Чтобы убедиться, что Иешуа быстро распнут? Что сжалятся над ним? Глупости. Для этого хватило бы Крысобоя.
Пилат полностью доверяет своему солдату.
Подмена должна быть абсолютной. Совершенной. Сам Иешуа, скорее всего, накачан наркотиками, чтобы не вступить в контакт с союзниками, что сильно осложнило бы операцию. Поэтому он и не реагирует на Матвея.
За городом происходит подмена. Как это случилось – не нам знать, текст не описывает, мы видим только действие и результат. До креста – обкуренный Га-Ноцри, после отлучки Матвея – некто неузнаваемый, с хриплым разбойничьим голосом, да еще и хороший знакомый Дистаса, за которым надо следить начальнику тайной полиции.
Афраний контролирует исполнение интриги. Он следит за тем, другим, которого мы назовем по имени позже. Эрзац-Иисус должен называть себя Иешуа, вести себя, как Иешуа и пр. И умереть. Что там ему за это обещали – например, семью прокормить, это мы оставим на потом.
О мотивации Пилата.
Пилат был кем угодно, но не человеком, который покорился бы решению Синедриона и воле Каиффы. Зачем ему убивать философа, которого можно спрятать, и с ним спокойно общаться? Эта покорность судьбе настолько не в духе Пилата, что даже странно о ней подумать. А уж следовать воле бедуинов, собравшихся перед дворцом Ирода в четверг… Это не про Понтия Пилата.
Ему, правда, надо скрыть интригу от Императора и других сенаторов, но попытка не пытка. В конце концов, ему голову вылечили за одну секунду. Ради этого можно постараться.
Позже он будет просить Афрания, практически умолять, не идти в Рим на повышение. Он обещает Афранию головокружительную карьеру в Иерусалиме и отдаст себя Афранию в залог. Начальник тайной полиции по итогу интриги приобретет такую власть над Пилатом, что может стать теневым прокуратором, - а в Рим уехать уже позже, набравшись характеристик, опыта, богатства, постов и пр.
Думаю, он согласится.
Из истории мы знаем, кстати, что Пилату недолго осталось быть прокуратором, но это нас сейчас не интересует. Возможно, его разоблачили потом.
Возвращаемся от предположений к тексту.
- Славь великодушного игемона, - говорит палач Иешуа.
Тот отвечает
- Иегемон…
Мы сейчас говорим про Иешуа Га-Ноцри. Уж он-то не стал бы последним словом своей жизни делать слово «Иегемон», он обратился бы к более возвышенным силам.
А вот благодарный бандит, которому выпала доля быть распятым не за просто так – вполне.
Теперь вернемся к другим местам текста, которые подтверждают, что казни не было.
Вспомним, что Воланд утверждал, что присутствовал при разговоре Пилата и Иешуа инкогнито. Вспомним, что третьего человека при этом разговоре не было. Мы уже писали об этом. Не витал в воздухе, а присутствовал инкогнито – под другим именем. То есть Воланд мог быть либо Пилатом, либо Иешуа.
Пилат молит Иешуа о продолжении бесед. Он с ним о чем-то не договорил. На самом деле, если поверить, что Иешуа был распят, то Пилат просто не начал с ним разговаривать. Никакой философской беседы у них не было. Чтобы заинтересоваться этим человеком, прокуратору понадобились бы несколько дней, недель, лет общения. Пилат видит в Иешуа не бога, а мудреца, философа, ему интересны его абстрактные рассуждения, а не возможность попасть в рай.
В тексте нет никакой углубленной философской беседы. Есть допрос и приговор, довольно жесткий допрос и довольно быстрый приговор. Это означает, что Пилат, безусловно, беседовал с Иешуа еще. И вряд ли ему хватило бы одной ночи перед казнью.
Далее.
Странно поведение Левия Матвея уже после финала. Он прибегает на Голгофу, находит там три тела. Естественно, он ищет тело своего учителя. Внимание – вопрос. Как он его опознает? Лицо учителя навсегда искажено слепнями, другие лица – тоже. Ему приходится потратить определенные усилия, чтобы отличить «своего». Эти усилия, однако, приводят к тому, что Левий Матвей неожиданно для всех срезает два других тела с креста. Почему?
Вот еще одна загадка текста, которую нельзя мотивировать тем, что Левий Матвей нашел своего Учителя. А вот если он его не нашел – тут все становится ясно.
Тела висели вверху. Матвей был усталым, злым на себя, после жуткой жары шел страшный ливень. Он не мог рассмотреть тела вот так сразу. Он ориентировался на ту фигурку, за которой следил издали во время казни. Как только он ее снял с креста, всмотрелся, он осознал, что это – не учитель.
В панике будущий апостол начал спускать на землю две другие фигурки, - хотя знал, что и это не учителя заранее.
Он был в смятении.
Естественно, наш герой едва сводил концы с концами в своем воспаленном воображении, он решил после осмотра тел, что возьмет то, которое дает больше шансов на успех, и с ним уже ушел.
А что мы можем предположить, если Матвей сразу узнал своего учителя? У него не было времени на благотворительность или простые пассы сумасшедшего. Легионеры могли вернуться. Тело надо было донести до города, это не так просто. Что с телом делать в городе – тоже не понятно. Он бы очень сильно торопился и вряд ли стал бы делать какие-то жесты доброй воли.
Мы Вас еще не убедили? Отлично. Тогда Вам с нами надо переместиться во дворец Ирода Великого, где Пилат разговаривает с Афранием.
И вот тут начинается истинна чертовщина.
Для начала прокуратор спрашивает начальника своей тайной полиции, не тревожит ли его Вар-Раван.
Этот персонаж из Библии, - простой разбойник, помилованный вместо Га-Ноцри по велению толпы во время праздника.
Каким образом этот человек может тревожить начальника тайной полиции? Чем?
Тот отвечает, что Вар-равану «теперь неудобно бунтовать». Бунтовать?
Вар-Раван был действительно осужден за бунт и убийство. Согласно Библии. Но с текстом Булгакова это никак не стыкуется.
Текст Булгакова дает нам два ориентира.
Первый: позиция самого Пилата по поводу всякого рода измен. Смертная казнь без размышлений. И для Пилата нет преступления хуже, чем преступление против Императора.
Второй ориентир. Пилат боится, как и любой чиновник, что «полетит в Рим весточка» о его личной измене и о выгораживании мятежников.
И вот этот Пилат выставляет Вар-Равана и Га-Ноцри на суд толпы? То есть идет на семидесятипятипроцентный шанс, что толпа по его выбору отпустит изменника?
Крайне сомнительно.
Из дальнейшего диалога мы узнаем еще, что Варравана отпустить не так просто, - за ним надо теперь следить день и ночь, потому что, даже несмотря на разоблачение несмотря на то, что в Иерусалиме его все знают, за ним надо следовать по пятам, чтобы он не устроил бунт.
Давайте вдумаемся в значение слов «ему будет трудно бунтовать». Почему «трудно»? Потому что за ним следит римская полиция?
Ну, это вопрос решаемый. Римская полиция не вездесуща, это не ФБР и не ЦРУ, это комбинация шпиков и доносчиков, - следить было крайне сложно, крайне дорого, - и опасных бунтовщиков проще было бы убить, чем «вести».
Убить опасного пленника можно было не только на кресте, – и мы знаем, что именно такие варианты и предпочитали Афрании во все времена. Вспомним, как быстро решился вопрос с Иудой.
Так почему же столь опасный человек жив? Тут есть два варианта. Первый – Пилат подчинился решению толпы и решил терпеть проблемы и риск бунта потому, что верил в традиции еврейской Пасхи.
Кому нравится такой вариант – подписывайтесь и ставьте лайки.
Второй вариант намного проще – Пилату было выгодно, чтобы этот человек остался жив. И он стоил того, чтобы следить за ним день и ночь. И чтобы Пилату о нем регулярно докладывали.
При этом соотношение риска и удовольствия должно было быть разумным. Вар-Раван не должен был поднять восстание, но не должен был и умереть. Не должен был шляться по городу один, но не был и в заключении.
А ведь речь о лихом разбойнике.
Человеке совершенно диком, непредсказуемом, способном доставить неприятности.
Как же можно было его усмирить? Явно не «чрезмерной знаменитостью», о которой говорил Пилат Афранию.
Крестом, господа, крестом. Вар-Равана усмирили крестом, и мы помним, что Дисмас, когда ему захотелось пить, утверждал, что на кресте висит разбойник, такой же, как и он. И у этого разбойника было неузнаваемое лицо, охрипший разбойничий голос, и Левий Матвей не смог сразу опознать тело Учителя, и был настолько поражен находкой, что вынужден был спустить с крестов и Дисмаса с Гестасом на случай, если осмотрелся издали и его Учитель был на другом кресте.
Вар-Раван был к моменту этого разговора мертв. Это Иешуа, которого подменили Варраваном, должен был ходить по городу в сопровождении полиции.
Булгаков написал текст, в котором восстанавливается логика событий. Прокуратор не умывал руки, а отмывал их от глупости толпы. Он поступил по-своему.
И ведь со всех сторон выгодно. Бунт Иешуа начать не может, потому что не способен на это в принципе. У него нет ни связей, ни смелости, ни лихости и непредсказуемости, нет разбойничьего прошлого. В каком смысле он знаменит? В том смысле, что он официально мертв. Он не может даже назвать свое имя больше, чтобы не быть проклятым или осужденным.
Но если он назовет свое имя – то восстанет из мертвых и станет еще более знаменитым. Как лжепророк, например.
Формально он Вар-Раван, отпущенный на Пасху бандит-изменник.
Варравана могли бы опознать в Ершалаиме, но кто сказал, что Иешуа остался в Ершалаиме? Надо было там провести несколько дней, а потом Пилат отправлялся в Кейсарию, где Варравана уже никто не знал, и никто им не интересовался.
Возможно даже, что имя «Варраван» ему присвоено как кодовый знак в разговоре Пилата и Афрания, а в жизни он будет представляться по-другому. Как Савл, например…
Натяжка?
Тогда продолжаем вслушиваться в разговор Пилата и Афрания.
- Не было ли со стороны толпы попыток возмущения? – Интересуется прокуратор.
Странный вопрос. Никакого возмущения за Га-Ноцри ожидать не стоило. У него почти не было поклонников, кроме Матфея. В тексте он лишен апостолов, не было никакого сражения Иоанна со стражниками, и только один сборщик налогов бросил деньги и пошел с Га-Ноцри. Текст не дает никаких оснований предполагать, что Иешуа могли попытаться отбить.
Знаете, кого могли отбить?
Варравана. Он был организатором мятежа, имел поклонников, в том числе вооруженных, и был помилован. Узнав, что приговор толпы так подло нарушен, толпа могла бы и взбунтоваться. Этого боится Пилат. Об этом спрашивает.
Впрочем, и тут он лукавит, - мы помним, что вся толпа вернулась в город практически сразу, как только вышла на минутку за его ворота, - прокуратор не мог этого не знать. Он боялся не толпы, а вооруженного нападения, которое могло бы вскрыть правду.
Именно этим объясняется и то, что трех человек вели казнить чуть ли не целым легионом в боевой выправке и даже не сделали послабления солдатам ввиду жары.
Прокуратора сильно интересует, пришла ли смерть, но еще больше его интересует, убедился ли Афраний в этом лично.
Да, Афраний убедился.
А вот то, что начинается в диалоге дальше, не укладывается уже в рамки обыденного повествования, потому что неожиданно – ни с того ни с сего, Афраний начинает врать.
Оказывается, Га-Ноцри отказывается от напитка, оказывается, Га-Ноцри прощает прокуратора и не винит его, оказывается, он не произносит имени и титула прокуратора.
Все эти три утверждения прямо противоречат тому, что мы читали в главе про казнь. Афраний врет, причем наглейшим образом.
И его ложь тем страннее и беспомощнее, что он наблюдал за казнью не один. Крысобой может его уличить, палачи могут его уличить.
Афраний даже придумывает, что Иешуа объявил трусость величайшим грехом. Он все время пытался заглянуть кому-то в глаза (мы помним, что Левий Матвей описывает стеклянный неживой взгляд) и пр.
Итак, этот момент – повторение истории про Варенуху и Римского. Ничего этого не было – а главное, быть не могло.
Все очень просто. Афраний рассказывает Пилату заранее заготовленную официальную версию событий. Именно так и должен был себя вести не реальный Иешуа, а мифический, легендарный, если бы его отвели на казнь.
Да, Иешуа пытался бы это все делать: и заглядывать в глаза, и проповедовать, и прощать, и вести себя странно, и называть всех добрыми людьми.
Ничего этого не случилось потому, что убит был не Иешуа, а Варраван. Тот был менее сентиментален и менее мечтателен.
В реальности на кресте был Варраван, но протокол должен был зафиксировать смерть другого, странного проповедника. Протокол это и сделал.
Продолжилась история с тем, что решительно ничего из этого Иешуа никогда не говорил, у Левия Матвея появился конкурент по неправильным записям и переводам.
Пилат заявляет, что у погибшего могли быть последователи или поклонники. И это не про Иешуа. Мы знаем, что Иешуа был одиночкой, фриком… А вот у Варравана могли быть поклонники, да еще какие.
Затем следует приказ немедленно похоронить все три тела «во избежание сюрпризов». Каких сюрпризов? Чего ждал прокуратор? Что в Иешуа, который даром никому не был нужен, узнают…Иешуа? Вряд ли это могло его напугать. А вот похоронить Варравана неплохо было бы.
И задание это – закопать, поручают начальнику тайной полиции!
Уже после убийства Иуды Афраний докладывает Пилату, что тело Иешуа не найдено на холме, тот вскрикивает от волнения
- Я должен был это предвидеть!
Что предвидеть? Что тело Иешуа украдут? Зачем Пилату это тело? Зачем ему эти похороны? Если бы он казнил того человека, какая ему была бы разница, что случилось бы с его телом? Даже с точки зрения похоронного обряда, - Пилат был язычником, если Иешуа не сгорел на костре, то он похоронен варварски, какая тогда разница, куда делось тело?
А вот вскрикивать от ужаса, что подобная нелепость может привести к разоблачению всего замысла, к опознанию труппа Варравана, - вот тут есть определенная логика.
Та же логика, которая заставляла Пилата вообще заботиться о захоронении.
Когда Левия Матвея обнаруживают с телом «Иешуа» …
Но и тут не все так просто. Прокуратор знает, что именно Левий Матвей способен похитить это тело. И только он один! Что и есть правда. Да, никаких поклонников у Иешуа нет, есть только этот сборщик налогов (тут мы возвращаемся к тексту выше и вспоминаем, что никаких волнений Пилат мог не опасаться).
Но Левий Матвей способен не только похитить тело. Он способен его еще и опознать. Вот тут кроется настоящая проблема Пилата, поэтому он так благодарен Афранию, что Матвея сразу арестовали.
Матвей же находится в состоянии «отчаяния и злобы». Проще говоря, его разум помутился. «Он был возбужден, выкрикивал что-то бессвязное, то просил, то угрожал, то проклинал».
И вот этого безумца удалось успокоить, сообщив, что тело будет погребено.
Снова нестыковка.
Мы вообще не знаем, зачем Матвей похищал тело. Естественный ответ – единственный, который напрашивается в рамках формальной логики, тот. Что тело должно быть похоронено по иудейскому обряду. Для спасения души, так сказать.
Смог ли Афраний или его помощник Толмай гарантировать погребение по иудейскому обряду? Нет, всех троих наспех закопали с разным количеством нарезок на кольцах, завалили камнями, а опознавательный знак был известен только римскому агенту Толмаю.
Почему это успокоило Левия Матвея? Как это отвечало его представлениям о достойном прощании с Учителем?
Да никак. Матвей к этому моменту сошел с ума. Найдя на холме тело Варравана, он спустил на землю оба других тела. Шел дождь. До этого было жарко. Он тащил на себе чужое тело потому, что не верил в метаморфозы Овидия, забился с ним в какую-то пещеру «для наступления темноты», болтал бессвязное и не хотел расставаться с телом.
Весь его диалог с Пилатом это доказывает. Он там дерганный и путанный еще.
Левий Матвей согласился закопать тело либо потому, что в припадке безумия ему стало все равно, и он принял Толмая за раввина, либо потому, что присутствие других людей придало ему силы, ум прояснился, и ему стало все равно, что будет с телом Варравана.
И я все-таки считаю, что ум прояснился. И еще как.
Вот что знает Левий Матвей на момент встречи с Пилатом:
1. У Пилата проблемы, и он может быть свидетелем.
2. Пилат не может его убить, потому что Иешуа это не понравится.
3. Иешуа жив, потому что какой смысл иначе его подменять на Варравана.
4. Спасти Иешуа мог только Пилат.
Когда прокуратор предлагает Левию Матвею должность библиотекаря в Кесарии, тот произносит знаменитую фразу «Ты будешь меня бояться. Тебе не очень-то легко будет смотреть мне в лицо после того, как ты его убил».
Кого убил? Варравана? Совершенно верно. Левий Матвей может шантажировать Пилата. Вряд ли речь идет о том, что у прокуратора проснулась совести или появилась какая-то сентиментальность. Левий держит прокуратора в руках.
Пилат принимает правила игры. Умение не говорить прямым текстом в этом городе культивируется не хуже, чем в Риме. Начинается диалог на истощение.
Да, его неожиданно, после прочтения свитка, пригласил
Цель Пилата – заставить Левия молчать.
Цель Левия – заставить Пилата вернуть ему Иешуа и обеспечить работу над Евангелием.
Решительным доказательством двойного дна этого диалога является то, что Пилат передает Матвею слова Иешуа о том, что тот никого не винит. Перед смертью. При этом Пилат знает, что Иешуа не говорил ничего такого – прокуратор сам вложил этот текст в уста Афрания.
Левий тоже знает, что ничего такого Иешуа сказать не мог. Он знает, что Иешуа не было на кресте.
Договариваются они на «кусок пергамента», после чего Левий Матвей отбывает в неизвестном направлении. В романе он появляется еще один раз, чтобы поговорить с Воландом. Появляется уже в образе апостола, возможно – одного из авторов Евангелия.
А где удобнее всего писать Евангелие? Естественно, в Кесарии, на должности главного библиотекаря, особенно если есть возможность там общаться с Иешуа.
И ведь что интересно – он издал у себя на родине Евангелие. Издал. С разрешения властей. Впрочем, этого в тексте романа уже нет.
В тексте есть только чистый лист пергамента, на котором очень удобно написать приказ о назначении некоего Левия Матвея библиотекарем в Кесарии.
Есть еще два эпизода, которые вроде как должны опровергнуть наши слова.
Первый из них – это разговор Пилата с философом во сне, когда и появляется фраза «и ночью при луне мне нет покоя». Зачем эти мнимые разговоры, спросит читатель, если Пилат добился своего, Иешуа жив и находится где-то у него дома? Ну, надо понимать, что Пилат сильно волновался, вел тройную игру ради философа, и вполне мог увидеть в эту ночь кошмары.
Зато голова у него не болела больше почти никогда. Приобрел он себе правильную таблетку.
И второе. Это финал романа, где прокуратор сидит один и ждет философа, чтобы гулять с ним в лунном луче, потому что о чем-то не договорил с ним четырнадцатого числа месяца ниссана. За что вообще был наказан Понтий Пилат?
Ответ на этот вопрос мы дадим позже, потому что для аргументации такого ответа необходимо много еще работать с текстом. Однако намекнем – если Воланд это и есть Га-Ноцри, то Пилат здорово в нем ошибся.
Не слабее ошибся, чем мытарь, бросивший на землю суму.