Ну, к сорока годам решил стареть. Уменьшил норму волшебства на треть, стал покупать серьезные журналы, кроссворды и растительную снедь. Увлекся йогой. Тоже ничего. Перевязал надежду бечевой. Налаживались связи и каналы. Болел сустав противно. Плечевой.
Ну, к сорока пяти построил дом. Залез в кредиты, отдавал с трудом. Всё меньше разговаривал с друзьями. Всё больше разговаривал с котом: а ты доволен жизнью, я смотрю. Завидовал немного косарю. И петухи опальными князьями значительно орали на зарю.
Возможно, так бы дальше всё и шло. Привет, сосед. Другой сосед — шалом. Поскольку жизнь, хотя не в одночасье, вписалась и в лекало, и в шаблон. Зимой — снега, по осени — дожди, по лету — босоногие вожди племён ацтеков, инков и апачей, и старшему не более шести.
К пятидесяти сильно растолстел. Укладывался в мягкую постель какой-то окончательно садовый, солидный. Заливался коростель. А тут пришла общественность, свистя про дьявольское семя и дитя. Сказали: мы, естественно, готовы нажаловаться бдительным властям.
Вон там, где воют самки поездов, есть дом. Почти боярышник издох, и возле дома тьма велосипедов, как будто прямо там у них гнездо. Подозреваем: это черный маг вселился в дом без правильных бумаг. Колдун, американец, рептилоид. Ну или обокрал универмаг.
Кивнул башкой, угу, проверю сам. Провел рукой по редким волосам. Хотел взять нож, подумал, что не сто́ит, но выпил терпкий травяной бальзам. Часов в двенадцать, растеряв задор, добрёл до цели, миновал забор, поизучал на косяке насечки и вынес дверь плечом, как приговор.
Мигнула лампа. Звякнул шпингалет.
Здорово, дядя Федор, сколько лет, — на радостях вскричал коварный Печкин, счастливый, как автобусный билет, — чего ты ждал? Магический кристалл?
Ах, велики. Да я от них устал. Опять же, не пойми откуда лезут. Подозреваю, здесь у них портал.
Ну, дальше — было много молока. Хватайка по столешнице скакал. А после Федор оседлал железо и с Печкиным умчался в облака.