Хочу сразу признаться: я считаю Барнса одним из лучших современных авторов (а возможно, с учётом ровного, почти без провалов, качества его библиографии - и в принципе лучшим). Так что, говоря о возникающих у меня вопросах, надо иметь в виду, что вопросы эти - не к автору, а скорее к мирозданию, как это часто бывает, когда прочтёшь умную книгу и попытаешься её осмыслить.
Фабула очень проста: главный герой Нил, Король Заброшенных Проектов (т.е. не совсем неудачник, но близко к тому) где-то после 30 и очередного развода решает поучиться в университете. Его преподаватель курса "Культура и цивилизация" - Элизабет Финч, типичная для Барнса героиня средних лет, строгая, закрытая, но очень умная и ироничная. Через много лет, умирая, она оставляет Нилу свои записные книжки вместе с библиотекой, и он, заканчивая ещё студенческое эссе о Юлиане Отступнике, заодно пытается воссоздать её жизнь.
Это не первый роман Барнса, в котором герой проводит своего рода детективное расследование, хотя и не связанное с криминалом. Больше всего отсылок он, конечно, даёт к "Предчувствию конца", за который Барнс получил Букера: помимо самой фигуры Э. Ф. (удивительно напоминающей как Веронику в зрелости, так и Сьюзен из "Одной истории"), это сцена разговора с Анной, переписка с бывшим однокашником, упомянутое самоубийство одного из персонажей в раннем возрасте, даже упоминание Гитлера. Но не стоит забывать, что был ещё и "Попугай Флобера" - расследование, как и в "Элизабет Финч", от первого лица.
Впрочем, не открою Америки, если скажу, что расследование это, в отличие от "Предчувствия конца" никуда не приведёт: тайны останутся тайнами.
С другой стороны, Барнс всю дорогу подводит нас к мысли, что результат - не главное:
Недавний биограф Юлиана пришел к выводу, что все грандиозные замыслы императора окончились неудачей и даже его явные победы – в административной, военной, религиозной сфере – были кратковременны, если не сказать иллюзорны. «Более того, единственной реальной победой „могучего воина“ была реформа налоговой системы». Это напомнило мне, как Э. Ф. предположила, что неудача зачастую представляет больше интереса, чем успех, а стало быть, неудачники могут поведать нам больше, чем победители.
В чём же, по мнению Э. Ф., заключается главная победа Юлиана Отступника?
— Монотеизм, – произнесла Элизабет Финч. – Мономания. Моногамия. Монотонность. Такое начало слов не сулит ничего хорошего. – Она выдержала паузу. – Монограмма – признак тщеславия. Равно как и монокль. Готова, пожалуй, допустить полезность монорельса. Есть ряд нейтральных научных терминов, с которыми я также готова мириться. Но там, где этот префикс затрагивает сферу человеческого… Монолингвизм – признак замкнутого общества, склонного к самообману. Монокини – столь же смехотворная этимология, как и сам предмет одежды. Монополия (настольную игру сейчас не берем), если вовремя ее не пресечь, – это неминуемый крах. Монорхизм – недуг, вызывающий только сочувствие. Какие будут вопросы?
И что в борьбе с этими "моно-" ждало бы нас в случае победы Юлиана?
А вдруг бы он остался у кормила власти еще лет на тридцать, год за годом оттесняя христианство и – поначалу осторожно, а затем энергичнее – укрепляя политеизм греко-римского образца? А вдруг бы эту политику пронесли через века его преемники? Что тогда? Тогда, возможно, не понадобилась бы никакая эпоха Возрождения, поскольку древние греко-римские обычаи сохранились бы в неприкосновенности, равно как и крупнейшие научные библиотеки. Тогда, возможно, не понадобилась бы никакая эпоха Просвещения – оно бы в значительной степени уже свершилось. Тогда удалось бы избежать вековечных нравственных и социальных перекосов, навязанных чрезвычайно могущественной государственной религией. А там, глядишь, подоспела бы эпоха разума, и на сегодняшний день мы бы уже существовали в ней четырнадцать столетий.
С позиций исторического опыта этот тезис представляется мне как минимум весьма сомнительным (тем более что Юлиан в целом был не слишком толерантен). Немногие страны, на определённом этаре сохранившие мультикультурализм (например, Индия) неизбежно были сметены монокультурами. Попытки монолингвизма в международных отношениях только улучшают взаимопонимание. А половые связи даже в разгул сексуальной революции по статистике в подавляющем большинстве сводятся к моногамии. (Кстати, на вопрос об отношении к моногамии Э. Ф. ответила весьма уклончиво:
— А что вы имеете против моногамии? Разве не к такому образу жизни стремится большинство? Разве не в этом заключается мечта очень многих?
— Остерегайтесь мечтаний, – ответила Элизабет Финч. – И кстати сказать, остерегайтесь устремлений большинства. – Принудительная моногамия – это примерно то же самое, что принудительное счастье, которое, как мы знаем, невозможно. Добровольная моногамия может показаться приемлемой. Романтическая моногамия может показаться желанной. Но первая обычно скатывается назад, к некой разновидности принудительной моногамии, а вторая склонна обернуться навязчивым, истерическим состоянием. И следовательно, сближается с мономанией.
Что нам говорит остроумный мистер Сондхайм? «Один – не решенье; двое – уныло; трое – как раз: безопасно и мило». Разумеется, это не единственная точка зрения на данный вопрос.
(впрочем, в дальнейшем расследовании Нилу не удалось обнаружить даже одной её связи, не говоря уже о "многих").
В принципе, не так уж и важно, моногамна или полигамна Э. Ф.: Барнсу не впервой оставлять читателя с его собственными мыслями. Читателю придётся самому делать вывод и о личности Юлиана Отступника, и об аналитико-синтетических способностях Нила (на мой взгляд, весьма скромных), и о том, что представляла собой Э. Ф. и чего она добивалась. Потому что Барнс даёт ответы только на очевидные вопросы.
Отдельно хочется сказать о переводе Елены Петровой: он очень живой, хотя мне местами режут глаз нестандартно выбранные термины, видится в этом лёгкая небрежность. Зато комментарии (той же Елены Петровой, Зинаиды Смоленской и Александра Гузмана) после нашей прошлой дискуссии о сносках нашли-таки себе место в конце электронной версии книги - читать стало невыразимо легче и приятнее (спасибо, дорогие друзья).
А закончить хочется ещё одной цитатой из Элизабет Финч:
— И помните: если в романе, а тем паче в биографическом очерке или учебнике истории вам встретится описание какого-либо персонажа, спрессованное до трех обтекаемых эпитетов, не спешите воспринимать такое описание всерьез.
Впрочем, добавлю я, если об этом персонаже написан целый роман, ситуация не сильно меняется.
#современная проза #историческое #имхи_и_омги