В фильме Пьера Паоло Пазолини «Декамерон» среди череды насмешливых, язвительных, сальных, лиричных, трагических эпизодов был один совершенно удивительный, ставший центром всей картины. Тем более удивительный, что в книге Боккаччо его нет.
Это киноновелла о художнике XIV века Джотто. В фильме его сыграл сам Пазолини. Грубо высеченные, ассиметричные черты лица – и невероятно гармоничные фрески с блестяще примененной перспективой (которую, как принято считать, Джотто и открыл).
Пазолиниевский Джотто был, наверное, самым странным персонажем всего этого «собранья пестрых глав». И единственным, кому в земном открылось небесное – чудесный сон о Богородице. Чем-то взгляд режиссера на своего героя перекликается со словами Вазари: «И поистине чудом величайшим было то, что век тот, и грубый, и неумелый, возымел силу проявить себя через Джотто столь мудро...»
Можно спорить с тем, что век был «грубым и неумелым». Но Джотто действительно был главным мастером своей эпохи, ключевой фигурой проторенессанса, художником, преодолевшим византийскую иконописную традицию. В его фресках впервые появляются пространство, глубина, усложняются характеры. Появляется все то, что позднее гениально разовьют Леонардо, Микеланджело, Рафаэль, Тициан и другие классики Высокого Возрождения. Только непосредственности и строгой веры у них будет меньше.
Вершина Джотто – его фрески в капелле Скровеньи в Падуе, небольшой церкви, которую он прославил. Изображая земной путь Христа, наибольшей выразительности он добивается там, где сближает лица, дает их «крупные планы». В «Поцелуе Иуды» среди всеобщего гама и ярости лишь два персонажа выглядят внешне спокойными – Иисус и предавший его ученик. Но это внешнее спокойствие говорит нам о них все. А в «Оплакивании Христа» склонившаяся над сыном Богоматерь полна такого отчаяния, что, как сказал искусствовед Алпатов, оно не находит «ни слов, ни слез, ни жестов». И вновь внешнее спокойствие прорывается болью.
После Падуи Джотто расписывал фрески в Ассизи и Флоренции, был назначен главным архитектором Флорентийского собора. Когда он умер, на могиле поставили простую мраморную плиту с эпитафией. Позднее появился и памятник в полный рост, и все же строгая плита больше «рифмовалась» с великими фресками мастера.
