Вообще-то, ошибки именно у меня закономерны. Я зол на тех искусствоведов, которые, чтоб не поймали их на ошибке в будущем, очень мутят относительно художников, избегают определённости суждений. В пику я принуждаю себя к определённости даже тогда, когда у меня для неё мало оснований. Пишу ради, мол, эвристической ценности. – Ошибиться – как раз плюнуть.
Вот я и привёл Розанову к полному разочарованию вообще во всём-всём на Этом свете, и беспредметность, мол, то обстоятельство выражала: образ-де метафизического иномирия, где нет горя и бед. Как и с Малевичем, мол, и его супрематизмом.
Ан, оказывается…
«Розанова, должно быть, не случайно отказывалась от употребления слова «цветопись» [который применял Малевич {пусть не смущает это слово в названиях вещей Розановой: не известно, как бы она сама их именовала}] и, отстаивая самостоятельность своих цветовых поисков, использовала понятие «преображенный колорит». Примечательно, что ее имени не было в числе тех художников, кто на рубеже 1916–1917 годов подписался под «Декларацией супрематистовцветописцев» (Малевич, Удальцова, Клюн, Меньков и др.)… Вполне возможно, что отсутствие ее имени в списке не случайно и связано с тем, что она не употребляла слова «цветопись» намеренно, в попытке отстоять независимый характер своих цветовых экспериментов. Розанова старательно избегала заимствований, которые ослабили бы ее позиции как самостоятельного мастера» (Тимина).
Оказывается, Малевич в подсознательном стремлении дать адекватнее образ метафизического иномирия цветописью, «писал о том, что цвет имеет нематериальную сущность, которую нужно выявить, очистить от посторонних элементов» (Там же).
А Розанова, понятием ««преображенного колорита»» (Там же) искала «предельное усиление насыщенности цвета». Думая «об освобождении цвета»:
«Наше время характерно жаждой свободы, тоской по свободе, жаждой увидеть мир преображенным», - писала она в журнале Анархия. 1918. No 9.
Её угнетал раздрай между революционными партиями, усилившийся в связи с мировой войной. И, думалось, что, если сосредоточиться на конечной цели – коммунизме – то можно раздрай преодолеть. То есть «предельное усиление насыщенности цвета», достигнутое «на законах контраста основных и дополнительных цветов» – это образ коммунизма, а не метафизического иномирия, куда бежать из Этого плохого-преплохого мира.
Расчёт подсознания Розановой, что думание про коммунизм (насыщенный цвет-свет {не цвет-краска}) залог совместности (влияние соседства друг с другом дополнительных цветов-света {когда основные три: красный, зелёный, синий}: жёлтого и фиолетового).
И совместность раздраи революционеров прекратит.
(Должен признать, что на мой взгляд ослепительности фиолетовому придают переливы тёмно-{1} и светло-фиолетового {2}. Где состав тёмного: красного 134, зелёного 71, синего 98, а светлого: красного 146, зелёного 72, синего 125. А ещё впечатляют как бы отсветы фиолетового в чёрном и чёрного в жёлтом. – В общем, совместна деятельность цветов.)
Совместность выражает и следующий её формальный изыск: «распыление».
А у Малевича, наоборот, стремление от совместности: «цвет имеет нематериальную сущность, которую нужно <…> очистить от посторонних элементов». У Малевича «мистическое преображение цвета в свет».
Вообще же это до безобразия тонкие вещи. Они вызывают естественное отторжение у обыкновенных людей. Я вспоминаю движение своих чувств от наблюдения, как учится игре на пианино мой сын. Сам я могу только одним пальцем подобрать мелодию. А он дошёл, как сказала учительница, до виртуозности. Меня это – смейтесь – возмущало: ну как можно доводить человека до такого отрыва от основной массы людей?!. – Довольно странное переживание, но оно со мной случилось.
3 сентября 2022 г.