Из писем императора Николая Павловича к князю И. Ф. Паскевичу (события "мартовской революции" в Берлине и Вене 1848 г.)
С.-Петербург, 12-го (24) января 1848 г.
Уже несколько дней как получил я твое письмо, любезный отец-командир, и душевно благодарю за поздравление с новым годом и моим выздоровлением. Теперь я почти совсем поправился.
Заболел сначала гриппом, потом, вероятно, простудился, получил перемежающуюся лихорадку, которая чуть было не перешла в нервную; был потом долго ужасно слаб, а пуще всего расстроила меня болезнь сына; у него тоже был грипп, и от простуды ли, или усталости, когда за меня работал, сделалась сильная лихорадка, угрожавшая воспалением мозга и нервной горячкой; но Бог помиловал: он тоже поправляется, хотя очень похудел. Зима у нас ужасная.
Я никак не могу согласиться, чтоб следующие постоянно от Польши России 3 миллиона, или 21 миллионов злотых, были уменьшены. Это вечная дань Царства Империи, потому этот расход должен предшествовать всем прочим внутренним расходам Царства. Ежели недостает способов, должно их найти наложением или даже убавкой пенсионов, но деньги Империи должны быть свято выплачены, во что бы то ни стало.
С.-Петербург, 2-го (14-го) марта 1848 г.
Любезный отец-командир, сейчас получил я письмо короля Прусского (Фридрих Вильгельм IV, старший брат нашей императрицы Александры Федоровны), в котором он в самых черных красках описывал происходящее во всей Германии.
В заключение он говорит, что по слухам, сообщенным ему из Варшавы, готовятся в Познани перерезать всех немцев и что, хотя не слепо верить сему, однако вовсе не пренебрегает сим слухом и просит меня к границе Познанской приблизить войска наши, чем, полагает, умы сейчас успокоятся.
Не могу в этом отказать и уполномочиваю тебя подвинуть вдоль сей границы бригаду или что удобно будет. Через границу без моего разрешения однако не переходить. Теперь настало время подвинуть наши приуготовительные меры, и сегодня же высылаю к тебе деньги на покупку артиллерийских и подъёмных лошадей для 2-го и 3-го корпусов, для артиллерийских корпусов в Царстве и одного понтонного там же; я велел призвать к ружью бессрочно-отпускных этих же корпусов.
Сим покуда ограничу наши меры до дальнейшего развития обстоятельств. Посылка Радовица (Йосиф) во всем имела полный успех: они (франкфуртский сейм) на все согласились, но просят съезда царей, который сделать не в Вене, а в Дрездене; это согласно с моим предложением королю. Мейндорф (Егор Федорович) пишет, что дух войск в Пруссии очень хорош, что в крае хорошего много, но есть и дурной дух, которому не намерены уступать.
Зато в южной Германии до того плохо, как и на Рейне, что сам король Вюртембергский (Вильгельм I) хотел услать свое семейство, на что моя Ольга (Николаевна) не согласилась: хочет, как прямая Русская, разделить опасность с тем, с кем Бог ей определил делить участь. Он требует уже помощи от австрийских и баварских войск, вблизи расположенных, - вот настоящее.
Будущее в руках Божьих; ежели король прусский будет сильно действовать, все будет еще возможно спасти; в противном случае придется нам вступить в дело.
С.-Петербург, 10 (22) марта 1848 г.
Ежели король прусский, опираясь на испытанную верность войск, подавит бунт в Берлине оружием, а не уступчивостью, и исполнит ожидание всех благомыслящих, ополчась на помощь низвергнутых правлений, я в том убежден, что даже, несмотря на всякие глупости, законный порядок может быть восстановлен.
Но ежели король сдастся тоже, тогда в Германии все потеряно, и нам одним придется стоять грудью против анархии, призвав Бога на помощь. О сю пору не переменю плана, о котором условились. Однако, быть может, что при новом австрийском правлении они дадут волю революции, затеют что-либо против нас в Галиции; в таком случае, не дам сему развиться, но именем самого императора Фердинанда займу край и задушу замыслы.
Мои известия из Берлина по 4-е (16-е) вечером; войска действовали славно и были в таком раздражении на чернь, что с трудом их удерживали; авось слухи, до нас дошедшие, несправедливы.
Киселев (Николай Дмитриевич) пишет, что в Париже ждать должно скоро нового переворота, самого кровавого. Что в Германии происходит, и описать нельзя; там близко ко французскому, и правительство только еще существует по названию.
Что-то "поляки наши" затевают? При малейшей попытке короткий им конец.
Здесь тоже все спокойно. Выезды за границу я вовсе запретил, сделай то же у себя; въезд к нам только за личной ответственностью наших министров, и с моего предварительного разрешения; вели то же и по Польше и в особенности прекрати свободный въезд по железной дороге.
С.-Петербург, 13 (25) марта 1848 г.
Здесь не только бессрочные являются с большим усердием, но даже отставные солдаты просятся на службу; трогательно видеть! Дух прекрасный. Завтра выдаю "манифест", который счел нужным выдать, дабы объявить мой взгляд на дело и мои намерения (см. ниже).
События в Вене хотя приутихли, но я сему не верю. Мысли славянских католических провинций соединяются, движение в Кракове, польский легион в Париже и, наконец, тайное уведомление короля Вюртембергского ко мне из достоверного источника, что Ламартин обещал полякам восстановление Польши; все это мне знакомо, что здесь ждет нас борьба.
Я велел сказать в Лондоне, что на волос не уступлю из своих прав и припоминаю им с ними заключенный по сему трактат, c'est un bon avertissement pour eux (фр. это хорошее для них предуведомление). Неслыханно бы было, ежели б Австрия и Пруссия были довольно дерзки и глупы провозгласить воскресение Польши: им же хуже, ибо тогда Польша будет наша, а не для других.
Вели, для безопасности курьеров, иметь на почтах по нескольку казаков для сопровождения, буде нужно.
Высочайший Манифест 14 марта 1848 г.
Божиею милостию Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем всенародно:
После благословений долголетнего мира, запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства.
Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России.
Но да не будет так!
По заветному примеру Православных Наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших.
Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем:
С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!
Дан в С.-Петербург в 14 день марта месяца, в лето от Рождества Христова 1848-е, Царствования же Нашего в двадцать третие.
С.-Петербург, 15 (27) марта 1848 г.
Пишу тебе, мой любезный отец-командир, с фельдъегерем, которого посылаю к дочери. Прошу тебя направить его по той дороге, которая по обстоятельствам, тебе более известным, чем мне, менее опасна будет.
Сегодня вечером узнали мы про декларацию короля прусского, где он объявил, что становится главой Новой Германии и уничтожает Пруссию. Посмотрим, кто после подобных его действий захочет признать его за свою главу!
Геройскому поведению прусской гвардии видеть подобную награду! Подобное уничижение взрывает всякое благородное сердце. Мы все поражены, как громом. Король теперь слепое орудие демагогов, которые им ворочают как куклой и все его заставят сделать, даже самое подлое.
Давно ли просил меня о помощи против Позена (волнения в Познани), теперь же дозволил им себе обещать, что они будут ему помогать против нас! Не мерзость ли?
Вчера издал я манифест свой; он указываете всем, и нашим, и врагам, что я хочу, не трогая других, но и не дозволяя трогать себя; в этом вся моя задача.
Приказал по Литве сделать обезоружение. Хочу велеть собрать всех помещиков в губернские города, чтоб иметь их под рукой и велю объявить, чему подвергнутся при малейшем виде к бунту; лучше его предупредить, чем к нему допустить.
С.-Петербург, 16 (28) марта 1848 г.
Теперь, при совершенном безначалии в Пруссии, мы от Познани должны всего ожидать, но не армии, а бунтующих масс. От Галиции тоже: ибо, по положительному объявлению графа Фикельмона (Карл Людвиг) Фонтону (Феликс Петрович), они хотят удерживать там свое владычество и препятствовать безначалию военной рукой, как делают в Ломбардии, войны же нам не объявят, ибо хотят с нами оставаться в добром согласии.
Потому, повторяю, покуда с австрийской границы жду одних шаек.
Прусская держава тоже меня в военном отношении покуда не страшит; король своей прокламацией навязал себе на шею такую обузу при теперешних обстоятельствах, что не знаю, как поладит с прочей Германией. Ни Австрия его главою не признает, ни многие другие из южной Германии; что ж он будет делать?
При этом положении, чтобы он для одной Польши соединил свои силы против нас, нет ни вероятия, ни даже возможности. Итак, мы должны оставаться в оборонительном, почти кордонном расположении, sur lе qui vive (фр. на чеку), обращая самое бдительное внимание на собственный край, дабы все попытки дома укрощать в самом начале. Для того необходимо, чтоб Литва и Самогиция (область в Литве) были сильно заняты.
Повторяю, продовольствие и укрощение всех попыток к мятежу важнее всего, войны же ни с Пруссией безначальной, ни с Австрией я теперь не предвижу. Ежели будут прорывы заграничных шаек, их надо отражать, взятых с оружием начальников судить по полевому уголовному положению и тут же казнить, но за границу не преследовать, отнюдь.
Вот что хочу, и ежели Бог поможет, это должно удаться. Теперь прошу тебя, хоть на коленях, береги себя ради Бога, и не забудь, что на тебе лежит! Посылаю к тебе твоего сына и поручаю ему еще более об том от меня просить.
Про п. Прусского (принца прусского, брата имп. Александра Федоровны, будущий Вильгельм I. В марте 1848 в Берлине и Вене произошла «мартовская революция» за демократические права. Принц, вследствие этих событий бежал из Берлина) ничего не знаем; в газетах сказано, что он уехал не к нам, а в Лондон.
Буде старые верные прусские офицеры и даже люди верных войск спасаться будут к нам, вели их принимать и отводить внутрь; потом скажу, что им делать, но оказывать всякое заслуженное уважение братским приемом и оружия не отбирать.
С.-Петербург, 22 марта (3 апреля) 1848 г.
Войны все еще нельзя предвидеть, а будут набеги, попытки к бунтам и что гораздо хуже - тайная война на умы войск и края. Против сего нельзя быть нам довольно осторожными. На ругательства и прочее, чем нас за границей потчуют, на это мы должны смотреть с презрением и ждать. Для сего нужны нам провиант и военное продовольствие, но не разорять край реквизициями, а платить чистыми деньгами, дабы край признавал пользу, а не тягость занятия, ибо нам надо непременно народ привязывать материальными выгодами. Деньги есть и будут, хотя тратить их должно расчетливо.
Реквизиции же разоряют край и восстановят против нас, чего Боже упаси! Здесь хлеба гораздо более чем мы полагали даже; можно доставлять и в Ригу, и в Либаву, куда хочешь. Покуда в Малороссии хлеба в продажу немного, но и его отправить по Королевскому каналу очень можно.
Покуда я, кроме казаков, гвардии не трону, ибо незачем. При том у тебя хлеб в заготове быть должен на текущее продовольствие; во всяком случае это надо зачать непременно.
Шведский король (Оскар I) у себя славно справился; можно надеяться, что устоит. В Пруссии анархия полная, и отгадать нельзя что будет, особенно в Познани. Дела австрийские с отложением Ломбардии стали еще хуже. Покуда еще в Вене члены правления люди порядочные, но устоят ли при отсутствии главы - ибо ее нет, вот чему сомневаюсь.
Про Францию и говорить нечего: это хаос, вертеп извергов, готовый на все. Теперь изверглось на Германию 12 тысяч самых отчаянных извергов всех наций, дабы всюду разнесть убийства и грабеж и, сладив там, они хотят и к нам; пусть сунутся, примем с должной почестью!
Пиши мне про дух войск, офицеров, начальников; что толкуют поляки? Все это мне важно знать. Здесь покуда все тихо и хорошо; отпускные молодцы, даже дня не проходит, чтоб не просились гвардейские отставные на службу; умилительно их видеть!
23-го (4-го). Сегодня барон Мейендорф сообщает нам, что Адам Чарторыжский и все "демократическое общество" прибыли в Берлин, что вслед за ними ожидают польский легион и что Адам предлагает Хржановского в начальники войска, которое в Познани формироваться должно; с другой стороны, что туда шлют прусские войска, чтоб удержать порядок; что к нему, Мейендорфу, приходят от войска сильные, положительные уверения, что они против нас драться за поляков не хотят и что от публики и даже народа те же уверения.
С.-Петербург, 29 марта (10) апреля 1848 г.
Вчера вечером я получил твое письмо, любезный отец-командир, за которое я душевно благодарю. Ты получил мои окончательные разрешения по провиантской части; я соглашаюсь на твои предложения, хотя и нехотя, но с условием платить деньгами, а не квитанциями, и со строгим наблюдением, чтоб деньги доходили до рук продавцов.
То же признаю необходимым снабдить все крепости всеми запасами по утвержденному положению. Поздно будет о сём думать, когда неприятель будет на носу и хотя нет вероятия покуда к войне, но быть готовыми ко всему требует строгая предосторожность.
Сегодня Мейендорф и Бенкендорф (Константин Константинович) пишут согласно, что расположение к войне против нас в Пруссии постепенно утихает и что сами поляки сему причиной своими неистовствами, которые возбудили вновь всю ненависть к ним немцев.
Чарторыжский всячески старается унять поляков в их порывах, рассчитывая вдаль и надеясь на смуты у нас мужиков. По слухам, действительно в Самогиции, куда послал Анрепа (Иосиф Романович) и жду ответа, и на Волыни, народ в волнении против помещиков. То же мне подтвердил и воротившийся оттуда ф.-ад. мой, п. Бетанкур (Альфонс Августинович).
На это вели обращать строгое внимание всем губернаторам и при малейшей искре неповиновения вели строго наказывать, а в случае нужды и действовать оружием.
30 (11) апреля. Только что дописал эти строки вчера вечером, как получил курьера, еще первого из Берлина, и извещение о посылке сюда чрез Познань и Варшаву генерала Пфуля (Эрнст фон Пфюэль), с личными поручениями короля, и самые положительные уверения, что они отнюдь не хотят войны с нами.
Теперь, вероятно, он уже в Варшаве и тебе лично обо всем доложит. Радуюсь сему, желаю верить, но буду вооружаться по-прежнему, ибо не полагаюсь на эти уверения, как уверения таких людей, которые сами в своих словах, в том, что могут или не могут, сами не уверены.
Сегодня получил довольно хорошие сведения из Галиции; но Миркович (Федор Яковлевич, виленский (Вильнюс) генерал-губернатор) очень боится за Литву; жду, что мне донесет Анреп, которого послал объехать всю Самогицию.
С.- Петербург, 6 (18) апреля 1848 г.
Кажется, что поляколюбие в Берлине пропадает, благодаря обыкновенной польской бессмыслице; теперь желаю только, чтоб они хорошенько подрались, и славно было бы, ежели б они попались между прусских и наших войск; это был бы праздник и сблизило бы опять войска, которые никогда бы не должны были иначе действовать, как заодно (мысль о дружбе между нашими и прусскими войсками владела Николаем Павловичем, но калишские маневры обнаружили невозможность ее осуществления. В тех же видах сблежения, русский рубль был уподоблен прусскому талеру. В сем последнем деле орудовал поляк Тенгеборский, хорошо понимавший сколько вреда в крупной монетной единице. Пруссия позднее сама понизила ее до марки, Россия менять ничего не стала здесь прим. П. Бартенева)).
В Берлине хотя и потише, но настоящего правительства все еще нет и долго быть еще не может. Но в Вене делается гораздо хуже; там, в отсутствие правительства, производится столько начал разрушения, что я не вижу спасения. Считаю, что Ломбардия потеряна; Венгрия, своей дерзкой глупостью нажив Империи все беды, теперь хочет довершить, как кажется, совершенным отделением и мечтает взбунтовать княжества, дабы завладеть устьями Дуная!
Галиция еще в недоумочном положении. Кажется, у них нет единства в намерениях, и простой народ ничего не хочет кроме покоя. Теперь прибытие всех шаек из Парижа, может быть, прибавить еще затруднений; что же будет решено про это в Вене, и предвидеть трудно.
Однако из предосторожности я велел в Леове, в Бессарабии, поставить 15-ю дивизию с ее артиллерией, саперный батальон, стрелковый батальон, гусарский полк, казачий полк и конную батарею, дабы в случай нужды сейчас занять Молдавию по Серет.
Теперь важно знать, что было в Лондоне; страшно подумать, ежели там что произойдет, и полагать надо, что они сами того опасаются по огромности и важности принятых противу мер.
Не полагаешь ли полезным перевести капиталы, хранимые в банке, в цитадель (Новогеоргиевская крепость)? (в Крымскую войну 1853-1856, русские капиталы вернулись из Лондона в Петербург (со слов чиновника военного ведомства, который был послан, среди прочих, для этого в английский банк)).
С.-Петербург, 9 (21) апреля 1848 г.
Как я рад, что дураки-поляки своими поступками разгневали пруссаков. Пусть же теперь хлебают сами кашу, которую сварили. Кажется, Виллисен (Карл Вильгельм фон) и в Берлине надоел; его, говорят, отозвали.
Коломб (Петер) молодец, я его знаю; он с ними сладит; и чем больше подерутся, тем лучше; вероятно и к нам бегут шайки. Надеюсь, что Реад (Николай Андреевич) им задает славный урок. Как я рад, что прусские гусары поохотились на наших беглецов; - ничто им!
Вели имения этих каналий конфисковать. Любопытно знать, что откроется по заговору в Варшаве. На сей раз в Лондоне попытка шартистов (здесь англ. Chartism - charter - хартия) не удалась, благодаря твердости правительства, мерам Веллингтона и здравому разуму большей части жителей.
С.-Петербург, 30 апреля (2 мая) 1848 г.
Сегодня еще в первый раз по революции жена моя получила письмо от короля; и ни слова про все бывшее, как будто ничего не было. Однако говорит, что поляки мошенники и что он желает, чтоб они попались тебе в руки, чтоб ты их мог повесить. Вот тебе образчик его головы! Затем хвалит нас за наше долготерпение и проч.
Стыдно и жалко читать. Датское дело приняло самый серьёзный оборот, и первое его последствие будет разорение прусской торговли; право не знаю, чем это кончится.
С.-Петербург, 28 апреля (10 мая) 1848 г.
Положение дел в Европе становится день от дня хуже и хуже. Король прусский, слепое орудие революционной парии, вдался в несправедливую войну против Дании и тем принудил уже Швецию и меня объявить, что мы не можем сего допустить, но примем cie за объявление нам войны, и уже король шведский посылает 15 т. войска в Данию на помощь.
Желаю, чтоб cie предварение остановило бессмысленность короля, но опасаюсь, что он слишком с ума сбрел, чтоб остановиться, и тогда война неминуема. Для того настоятельно прошу тебя велеть 1-й легкой кавалерийской дивизии следовать на Литву ближайшим путем, дабы корпус имел свою кавалерию при себе; cie необходимо, дабы в случай войны мы могли наводнить восточную Пруссию кавалерией, дабы не дать им очнуться и собраться.
Что говорить про происходящее в Познани? Не суд ли это и кара небесная постыдному королю? Тот, которого повесить следовало, но которому он кланялся с балкона, тот теперь с оружием в руках бьет его войска! Гадость и жалость.
Свидания наших офицеров с прусскими на границе хорошее дело, ежели чистосердечно; но частых повторений не нужно, доколь все не утихнет.
Царское Село, 10 (23) мая 1848 года
Известие о добром к нам расположении прусских офицеров с одной стороны очень утешительно, но плачевно, хоть и справедливо их негодование на короля и желание быть под принцем Прусским. Но я вполне разделяю твое и их мнения, что он один, ежели у него достанет духа и решимости, еще может спасти Пруссию от полного разрушения.
Как cie сделать, не рискуя свергнуть короля, т. е. самим действовать революционно: такая трудность, такая задача, что и не придумаю. Одно теперь почти решено, что Пруссия не может и не хочет нас атаковать; что в Познани сами поляки уничтожили то, что было в их пользу затеяно, и потому, что и сей опасности не предстоит.
Весь вопрос с этой стороны ныне: будет ли республика или установится монархия бессильная, мнимая, и все тут. Зная характер принца Прусского, сомневаюсь очень, чтоб он умел найтись; разве король теперь же откажется от престола, что повлечет сейчас же признание республики в Берлине, но в таком случае и армия, и большая часть провинций наверно обратятся к принцу Прусскому, как к законному наследнику.
Покуда нам должно выжидать, елико можно поддерживать добрые сношения с прусской армией, не показывая, однако, чтоб мы в них искали, но отвечать только на их добрый чувства к нам. Бог укажет, чтд далее нам возможно.
Вчера вечером по телеграфу узнал я о бегстве из Вены императора и семейства в Инсбрук. Это опять неожиданно; понимаю, что они ищут быть среди верного народа и избегнуть плена или диктаторства каналий. Покуда армия верна, и ежели успехи Радецкого (Йозеф) продолжатся, то, может быть, это к лучшему.
Пражское воззвание к Славянам надо было ожидать по довольно мне там известному духу; но отвечать на оное не будем: не наше это дело. Будем ждать и смотреть, чем это все кончится.
Жду известий из Берлина в ответ на мое объявление, что буде атакуют собственно Данию, приму это за разрыв с нами. Но, кажется, они нас боятся и не допустят до того.
На днях отправил сына Константина в Штокгольм. Король себя ведет очень хорошо; я предложил ему наш флот для перевозки его войск в Данию; не знаю, захочет ли предложением моим воспользоваться. Мейндорф пишет сегодня, что, кажется, "датское дело" не поведет к разрыву с нами и что, как кажется, дело идет на мировую. Пишут тоже, что разнесся слух, будто французы скоро выступят в Италию и перейдут Рейн, так чтобы восстановить Польшу. Милости просим! Другого важного ничего не получал.
Александрия (близ Петергофа), 29 мая (10 июня) 1848 г.
Сейчас узнал по телеграфу о приезде в Потсдам принца Прусского и скорее жалею сего, чем радуюсь; ибо вдали он был предметом надежд здравомыслящей партии, на месте же истинно окажется ее послом, т. е. послушным воле короля или иначе. О!!! С этим исчезнут, боюсь я, все надежды на восстановление порядка, и все пропадет.
Что в Вене происходит - еще гаже, чем в Берлине, и о сю пору нельзя придумать, чем все кончится. Радецкого победа немало порадовала; дай только Бог, чтоб он был деятелен и умел воспользоваться сим успехом. В Неаполе король умел значительно поправить свои дела, и войско его дралось хорошо.
Тем стыднее, что ни в Вене, ни в Берлине не успели того же сделать!!! Боюсь, чтоб датчан не одурачили; их глупая атака, тогда как пруссаки по моему настоянию оставили Ютландию, и глупа, и дерзка; и я им объявил это.
Сына там приняли как нельзя лучше. Сокрушает меня, что в армии опять сильная болезненность и в особенности в Муромском полку, да и побеги сильны. Для последних придется сделать несколько примеров по полевому уголовному положению.
Напоминаю о деле сватовства Езерского на Бобринской (?); нельзя ли уговорить отца, чтоб не дурачился, а дал свое согласие, хотя по моему желанию?
Александрия (близ Петергофа), 10-го (22-го) июня 1848 г.
Подробности бывшего в Праге, происшедшего в Венгрии и делающегося в Вене столь же любопытны, как крайне горьки. Что из всего этого выйдет, можно предвидеть, то есть падение Австрии; но последствия падения сего могут быть многоразличны.
Каковы бы они ни были, одно положительно нам важно, это то, чтоб опять не возродилось, с согласия ли, или без согласия императора, отдельное самостоятельное новое царство в Галиции, под именем "Польского" или "Славянского". Ежели будет так, то я непременно вступлю в Галицию и присоединю к России древнее ее достояние. Ибо край сей может быть только или австрийским или Русским; иного не могу допустить никогда, во что бы то ни стало.
Ни Богемии, ни Моравии, ничего другого не приму под скипетр России, даже ежели б об этом настоятельно просили, ибо оно было б прямо противно выгодам нашим. Готов бы даже отдать половину Польши, но Галиции никому не уступлю, коль скоро она перестанет быть областью Австрии.
Предваряю тебя об этом, что впрочем, ты от меня часто слыхал, дабы твои соображения имели cie в виду. На это употребим 4-й корпус и, буде нужно, 2-й резервный кавалерийский или драгун; все это под рукой. Дюгамель (Александр Осипович (по отцу внук короля Станислава Понятовского)) пишет, что необходимо сменить Стурдзу в Молдавии и что сему краю угрожает нашествие каналий из Трансильвании с помощью поляков и всякого сброда; ежели так будет, наши войска вступят по Серет, хотя, признаюсь, мне этого очень не хочется.
В Берлине, думаю, близко к развязке: или будет скоро республика, или правительство наконец будет принуждено действовать как бы достоинству его давно прилично. Приезд принца Прусского самая плачевная глупость; после того я на него мало имею надежды, ибо кажется, что он потерял дух.
Холера другой день что пришла к нам. Буди воля Божья; берем все меры, не пугаюсь.