Новый начальник уголовного розыска капитан милиции Алик Гилязович А. вырос в очень многодетной деревенской семье. И это в его характере отразилось.
Во-первых, он с удовольствием ел всё, что не было изготовлено из твердых пород древесины, металла или полимеров.
Выражение про «твёрдые породы древесины» употребил не случайно, потому что однажды весной в лесу сам видел, как он с удовольствием поедал еловые пестики. Я и сам, прожив всю жизнь на Урале, весной в лесу делаю это прямо-таки рефлекторно, но почему-то думал, что выпускникам Академии МВД такое не свойственно.
Во-вторых, в окружении многих братьев и сестёр Алик Гилязович ещё в раннем детстве усвоил правило, что «большой артелью и батьку бить легче». При нём понятие «дежурный опер» стало в уголовном розыске достаточно условным.
При малейшей возможности на место происшествия он ехал сам и собирал всех свободных от совершенно неотложных дел сотрудников. За полчаса мы успевали опросить по горячим следам свидетелей больше, чем стандартная опергруппа успела бы разговорить часов за шесть. То же самое касалось и розыска скрывшихся преступников.
Вот, например, при А. искали мы одного убийцу с Барановки. Фамилию я сейчас уже не помню, но это было что-то на шипящее. Не то Ш., не то Щ.
А Барановка в то время была очень своеобразной окраиной Ревды.
В других частях города мальчикам, достигшим восемнадцати лет, было естественно уйти в армию. А на Барановке в четырнадцать-шестнадцать лет было столь же естественно получить первую судимость условно, а в шестнадцать-восемнадцать – уйти на зону. Для семейных альбомов нас фотографировали возле военкомата, а барановских – в зале суда после вынесения приговора. Ещё во времёна своей службы в конвойном отделении я наблюдал, как возмущались и удивлялись этому судьи Петр Александрович М., Пётр Михайлович Б. и Юрий Константинович О. Но сделать они ничего не могли, потому что не было закона, запрещавшего фотосъемку в зале суда, когда приговор уже вынесен.
В силу традиций в каждом втором из жилищ на Барановке для этого «Щ» - как для крыловской Стрекозы – был готов и стол и дом, и в одиночку я бы мог его искать до морковкиных заговин.
Но при А. мы стали выезжать туда каждый вечер целой толпой: сначала к родителям «Щ», потом - по спирали - к его двоюродным братьям и приятелям. На всякий случай санкциями на обыски у меня тогда были набиты все карманы (в таких случаях прокурор Аркадий Алексеевич на это не скупился), но предъявлять постановления обычно и не требовалось, настолько барановские аборигены были привычны к обыскам. Нам разрешали осмотреть дом и постройки, а затем – внимание – мы заставляли хозяев дома подписать бумагу, в которой официально извещали их, кого и за что ищем. А так же о том, что отныне, если «Щ» у них заночует, получит хоть корочку хлеба или выпьет глоток воды, они станут его сообщниками.
Через неделю «Щ» сдался сам. По принципу «своя рубашка ближе к телу» его ото всюду начали гнать родители его дружков, и ночевать душегубу стало просто негде.
Во время розыска «Щ» мы в первый раз попробовали использовать и скрытое наблюдение.
Незадолго до этого к нам перевёлся из Астрахани бывший младший инспектор уголовного розыска Анатолий Т.
Сейчас такие сведения уже не тайна, поэтому расскажу немного подробностей. Младший инспектор УР тогда - это сотрудник одного из самых засекреченных подразделений уголовного розыска. Методом личного сыска младшие инспектора УР были обязаны отлавливать воров-карманников. А что для этого, Лука, требуется?
Правильно, внук! Надо знать карманников в лицо и уметь следить за ними так, чтобы быть для них невидимым. До этого мы, конечно, слышали о подобном способе сыска и даже учебные фильмы смотрели, но считали это не годным для Ревды, и вообще думали, что всё подобное – выдумки писателей братьев Вайнеров и кинорежиссёра Говорухина. Теперь Т. объяснил нам «азы» методики, Алик Гилязович мероприятие возглавил, мы попробовали и, естественно, сначала обломились. Но потом набрались опыта и стали использовать.
При Алике Гилязовиче уголовный розыск всё больше и больше стал превращаться в коллектив, мы стали чаще и охотнее помогать друг другу.
И случилась та полукомическая история с офицером вневедомственной охраны Пашей Б., о которой я обещал рассказать. Началось это так…
Гена К. и Коля Б. раскрыли очередную кражу мотоцикла. Виновный – восемнадцатилетний балбес – был изобличён, но Гена и Коля считали, что воровал он не один, потому что отыскали у него лишь половину мотоцикла. А своего сообщника парень не сдавал. Они обратились ко мне, попросив проследить его первые встречи после допроса.
Заняв удобную позицию возле ГОВД, я «принял» объект наблюдения и довёл его до автобусной остановки. Подошёл автобус, идущий на окраину города, парень зашёл в него с задней площадки, я – с передней и нос к носу столкнулся с Пашей, одетым в милицейскую форму (сам я, как и все сотрудники уголовного розыска на службу тогда ходил в штатском). Обрадовавшись встрече, Паша стал во весь голос расспрашивать меня о жизни и СЛУЖБЕ. Автобус был полупустой, и его голос разносился – как мне казалось - по всему салону. Напрасно я делал Паше всякие знаки мимикой и жестами, он упорно продолжал разговор. Лишь остановки через две сообразил, что делается что-то не то, и, спросив у меня вполголоса, не на задании ли я (от вопроса всё же не удержался), Паша отвернулся в сторону. На следующей остановке он сошёл. А затем вышел и мой «объект», подошёл к одному из домов чуть ли не напротив автобусной остановки и долго разговаривал со своим ровесником, вышедшем к нему на улицу. Потом пошёл к себе домой.
Проводив его, я вернулся в отдел и рассказал всё Гене. Доставленный на следующий день в милицию собеседник моего «объекта» запираться не стал. У него же нашлись и недостающие части украденного мотоцикла.