Неделю назад, когда снова стало ясным до этого много дней пасмурное небо (а им показалось – солнышко не выглядело целую вечность), они переставили свою старую кровать в окно.
Делали это молча, покряхтывая от чрезмерных для них усилий. А когда наконец переставили – совсем перестали, даже на ночь, завешивать шторы: боялись, что как-то не дождутся, не увидят на заре прозрачной небесной голубизны, или мерцающих звезд, далекими мечтами сияющими в синево-черной бездне…
И вот теперь они лежали, 90-летний старик и 89-летняя старуха, словно две живые мумии, завернутые в одеяло, тьму и едва слышное дыхание друг друга. Капля за каплей, мгновение за мгновением выдыхали из себя долгие прожитые годы, отпуская их легко, как дети делятся игрушкой, которой уже вволю наигрались.
Смотрели в окно и видели там, в сияющей возвышенности, калейдоскоп прошедших безвозвратно своих дней, а теперь только то кружили над ними хороводом, то выстраивались нестройной гирляндой. И не экали уже они, что па этому удивительному танцу станут снова упорядоченными. Знали только, что это танцуют они его сами: в разные времена, во всех своих вместе взятых веснах и взлетевших туда зимах до звезд…
Где-то отдаленно грохотал, приближаясь, гром, в углу бубнов о новой близкой войне телевизор, а им казалось, что это не смолкла до сих пор и соединившая их война медсестру полевого госпиталя и раненого обломком солдата. Та война, которая без храмов и обетов обвенчала их счастьем, рожденным среди крови и боли, объединила одним путем и одной судьбой.
«Вот когда, – подумал он, разгоняя внутри себя туманящие память тучи и глядя на такие близкие – прямо за оконным стеклом, блестящим в лунном сиянии – звезды, – вот когда можно все-все сказать…»
Сказать без страха что-нибудь потерять, потому что все, что можно было потерять – уже потеряно. Сказать без страха не быть прощенным и без страха не простить – потому что все, что можно было, давно прощено.
И они стали говорить. Иначе, не так, как раньше. Говорить о том, что еще никогда не было сказано в голос.
И узнала она, что после той давней полугодовой командировки на другом конце страны – или жизнь? – остался у него сын, которого и видел только раз. И не вызывало это знание в ней ни боли, ни упрека, ни обиды. Только принятие – безусловное и тихое.
Потому что все было и все прошло, теперь – только звезды за окном…
И услышал он, что где-то там, на жизненных поворотах, в последний важный момент все решало вовсе не его слово, а ее дело. И не возникли в нем от того возмущения и порицания, а лишь мудрое согласие и понимание.
Ибо ничего не вернуть и не изменить, и значение имеет только то, что смотрят на звезды вместе.
Он слушал, а сам вспоминал, что улыбка ее тогда, весной 45-го, и была самой Победой, была черемухой и сиренью, пьянящим воздухом жизни, поднимавшейся из пепла. Была сладкой усталостью в груди, вкус которой он помнит до сих пор…
А она, слушая шуршание страниц альбома их воспоминаний, знала, что какие бы слова ни услышала – не стать им уже никогда той молнией, которой по силам было бы расколоть ствол их общего дерева, разросшееся крепкими ветвями и молодыми побегами…
И убаюкивал их покой. И приближалось пламя звездных очагов, горевших там, в горе, манящим светом. И стихали где-то вдали давние июльские громы, ласковые сентябрьские дожди и падал, покрывая мир невесомой нежной, первый пушистый снег…
И сияло в лунной пыльце серебро их усыпанных инеем волос.
И тикали один на двух Часы Жизни, и бой его маятников они слышали в своих висках, запястьях и груди.
И знали они, что хоть и канул их время летать в стремительную реку прожитых лет – они еще улетят.
Белым пухом созревших седых одуванчиков полетят туда, куда понесет их звездный ветер.
Автор – Алена Мирошниченко
Перепечатка запрещена.
Фото – из открытых источников.
Понравилась статья? Поделитесь с друзьями на Дзене!