К вечеру боль в горле вернулась. Впилась острыми шипами, царапая при каждом глотке, проникая всё глубже.
‒ Да у тебя ангина! ‒ вынес свой врачебный вердикт Сергей, вернувшись с работы. ‒ Постельный режим, много тёплого питья и обязательно полоскать.
‒ У меня очень странные ощущения в горле, ‒ пожаловалась Оксана. ‒ Словно что-то застряло, острое. Как колючка.
‒ Колючек там нет, ‒ улыбнулся её муж. ‒ Но горло очень красное, воспалённое. Неудивительно, что ощущения не самые приятные. Ложись в кровать. Я проинспектирую нашу аптечку на предмет нужных лекарств. Постараемся вылечить твоё бедное горлышко поскорее.
Оксана раздражённо насупилась. Серёжа не в первый раз разговаривал с ней как с ребёнком, но впервые этот тон вызвал у неё досаду и раздражение. Почему он с ней, как с дурочкой? Она же говорит о том, что её на самом деле беспокоит. Ангиной она и раньше болела не раз, но никогда прежде не испытывала ничего подобного. С каждым глотком воды боль становилась всё настойчивей и сильнее. Впивалась в горло, прорастала там, как прорастает семя во влажной почве. Но самым мучительным оказалось пережить ночь.
Боль усилилась, разрослась из одной колючки в целый колючий комок, который вытягивал из горла влагу, перекрывал дыхание. Тёплая вода не приносила никакого облегчения. Казалось, застрявший в горле комок от этого лишь разбухает. Полоскания тоже не помогали, лишь приносили боль раздражённому горлу. Не получалось даже забыться в коротком сне. Стоило лишь закрыть глаза, как она видела перед собой искажённое злобой лицо безумной старухи, выплёвывающей из щербатого рта изощрённые проклятия. То ей казалось, что нечто, пустившее корни в её горле, пробилось наружу и теперь торчит растрёпанным розовым кустом из шеи, вытягивая из своей жертвы жизненные соки.
Утром, совершенно разбитая и опустошённая болезнью, Оксана пожаловалась мужу. Он кинул на неё задумчивый, немного тревожный взгляд и предложил:
‒ Если у тебя будут силы днём ‒ зайди ко мне на работу в клинику. Я дам тебе таблетки. Конечно, я бы предпочёл не прибегать к антибиотикам, не испробовав сначала старый проверенный способ лечения ангины, лучше дать организму самому справиться с болезнью. Но если ты говоришь, что тебе хуже, то мучить тебя не стоит. Если сил добраться до меня не будет ‒ потерпи, я вечером таблетки привезу.
‒ Нет, я сама заеду! ‒ хрипло пообещала Оксана, кутаясь в халат.
*
Завтракать она не стала, с ужасом представляя, какой болью для неё обернётся каждый кусок. Просто выпила кофе со сливками, оделась и вызвала такси. Голод дал о себе знать, когда она, уже с таблетками, подъезжала к дому. Скрутило живот так, что Оксана невольно поморщилась. Попросила высадить её у ближайшего магазина, купила несколько йогуртов и фруктовых десертов, чтобы не мучить воспалённое горло твёрдой пищей, и направилась к дому.
На подходе к подъезду, полностью погрузившись в сухую колющую боль, расползающуюся от горла вниз, к дыхательным путям, Оксана совсем позабыла о чокнутой бабке с первого этажа. И опомнилась лишь в тот момент, когда почти над головой женщины раскаркался до жути знакомый дребезжащий голос:
‒ Пей водицьку, пей, ма-айенькый, тяни-потягывай.
Оксана испуганно вздрогнула и кинула на окно опасливый взгляд исподлобья. Бабка маячила в распахнутом окне, поливая своего зелёного питомца из леечки. У Ксюши невольно кольнуло в груди. Роза за какие-то полторы недели у бабки преобразилась, выпустив несколько свежих нежно-зелёных побегов. Будто каким-то неведомым образом ухудшение здоровья той, кто поспешил избавиться от цветка, благоприятно сказывалось на самом растении. Роза словно воровала силы и жизнь Оксаны. От этой нелепой мысли у женщины по телу побежали противные мурашки. Ещё недавно умирающая роза, точно назло ей, теперь на глазах оживала и набирала силы. Тонкие молодые побеги трепетали от ветра, роза издевательски-приветливо махала ветками. Живот Оксаны снова скрутило в голодном спазме, она даже согнулась, охнув от внезапной боли. Бабка тут же повернула голову на звук, увидела жертву своего преследования и осклабилась щербатым ртом:
‒ Жйи её, жйи-и! ‒ завопила старуха, тараща глаза на застывшую у крыльца женщину. ‒ Уууу, шволоть! Сожйут тебя! Всю сожйут!
Её взгляд впивался в Оксану как острые шипы, пронзал до самой души. Горло стиснуло колючей проволокой. Женщина задохнулась, надсадно закашлялась до слёз и со всех ног бросилась в подъезд, стремясь опередить сумасшедшую старуху, чтобы та не успела добраться до двери своей квартиры и снова окатить Оксану помоями.
Она смогла успокоиться лишь за дверями своей квартиры. Не своей, тут же напомнила она себе самой, это квартира той, другой, хозяйки розы. Мысль, внезапная, предательская, как будто вложенная кем-то в её голову, причинила почти физическую боль. Впилась в её нутро колючками. Пустила корни. Что-то будто яростно сосало её изнутри, вытягивая соки, заставляя сгибаться пополам. «Мне надо срочно поесть, ‒ подумала Оксана. ‒ И потом принять таблетку». Не разуваясь, она прошла на кухню, вытряхнула из пакета покупки и, плюхнувшись на табурет, вскрыла упаковку. Боль впивалась в горло при каждом глотке, но Оксана поглощала ложку за ложкой, упаковку за упаковкой, пока сосущее чувство голода не исчезло окончательно.
После она растворила таблетку в стакане воды и медленно выпила горьковатую неприятную жидкость, подбадривая себя мыслями о том, что лекарство непременно убьёт то, что поселилось внутри её тела. По мышцам разлилась приятная сытая тяжесть, душу окутал сонный покой. И даже мерзкая бабка отошла на задний план, поблекла и перестала тревожить.
*
Боль в горле прошла через пару дней, а вот жажда и аппетит усилились. Ночами Оксану терзали тяжёлые сумбурные сны, в который она то видела непомерно разросшийся розовый куст, загородивший всё её окно, то искажённое злобой лицо старой безумной ведьмы, вещавшей безо всякой картавости: «Сожрё-от! Сожрё-от тебя всю изнутри!» Каждое утро женщина просыпалась разбитой, влажной от пота и с невыносимой жаждой, которая заставляла её плестись на кухню и жадно припадать к стакану с водой. Если же жажда отступала, на неё накатывали приступы зверского голода. Словно нечто, сидящее внутри неё, требовало накормить его немедленно, в противном случае оно начинало глодать свою хозяйку, пожирая изнутри, впиваясь в ткани. Пуская корни всё глубже и глубже. Оксана первое время отмахивалась от своих ощущений и мыслей. В конце концов, болезнь отняла много сил, что удивительного в том, что ей теперь хочется есть? Но голод и жажда становились день ото дня сильнее. Крепли вместе с тем, что поселилось в ней.
Но самое невыносимое и раздражающее ‒ то, что Оксана была вынуждена ежедневно ходить мимо окна, на котором красовалась роза, зеленеющая день ото дня будто в издёвку над ней. Кустик больше не выглядел жалким, его нежные побеги тянулись ввысь, растение торжествовало: смотри, я крепну день ото дня, набираюсь сил, а ты? Как ты себя чувствуешь? Тебя ничто не беспокоит, не гложет?
Окно чокнутой бабки было постоянно распахнуто настежь по случаю неожиданной летней жары, и всякий раз, проходя мимо, Оксана бросала на розовый куст взгляды, сначала тревожные и опасливые, позже ‒ полные ненависти. Ей хотелось подойти к раскрытому настежь окну, схватить розу и изломать эти тонкие, но полные жизни побеги, растоптать. Уничтожить. Разорвать навсегда невидимую, но очевидную связь между ней и растением. Однажды она почти решилась. Шагнула было к бабкиному окну, но вдруг замерла, утратив всякий пыл. Роза выглядела безобидно, беззащитно и… обманчиво. Весь её вид говорил не столько о беззащитности и невинности, сколько о желании выглядеть таковой.
Нежно-зелёная листва на кустике трепетала от ветерка, мало того, подойдя почти вплотную, Оксана разглядела несколько бутонов среди переплетения молодых побегов. Роза собиралась зацвести. И в этот самый момент женщина чётко осознала: то, что поселилось внутри неё, проросло корнями в её внутренности, тоже готово зацвести синхронно с цветком на бабкином окне. И неважно, что это: попавшее внутрь неё семечко, каким-то образом проросшее внутри или топорное старухино проклятье. Как только оно окончательно наберёт силу, Оксане суждено умереть. Быть высосанной до конца. Она уже давно обратила внимание, как изменилась её внешность. Стали сухими и ломкими волосы и ногти. И цвет лица подурнел. Потому что нечто внутри неё питается её соками, её жизнью.
Роза насмешливо покачивала листьями и будто говорила Оксане: тебе не удастся избавиться от меня. Я уже пустила корни в тебе. Ты можешь сломать меня, сорвать и смять мои бутоны, растоптать корни, но то, что внутри тебя ‒ будет жить. Женщина попятилась в страхе, содрогаясь от омерзения, задыхаясь от безысходности. Живот скрутило болью, там словно образовался колючий комок, шипастый куст, впившийся во внутренности, раздирая их. Оксана охнула, сгибаясь от боли, а потом быстро, насколько позволяло ей состояние, бросилась прочь, под защиту стен родного дома.
В прихожей она скинула туфли, пошатываясь, прошла в спальню и обессиленно рухнула на кровать. Колючки продолжали терзать её внутренности, во рту пересохло, но женщина не могла заставить себя встать и пойти на кухню. Роза, проросшая внутри неё, требовала питания всё сильнее, но Оксана не хотела давать ей ни пищи, ни воды. «Засохни и умри! ‒ пожелала она поселившемуся в ней паразиту, с головой закутываясь в одеяло. ‒ Тебе не место в моём теле!» Боль и жажда терзали её всё сильнее, но Оксана лишь свернулась клубком, подтянула колени к груди и крепко обхватила их руками. И не заметила, как забылась беспокойным сном.
*
‒ Ксюша, что с тобой? ‒ родной голос вывел её из забытья.
Женщина вздрогнула, открыла глаза и пошевелилась, разгоняя кровь в одеревеневшем теле. В окна лился утренний свет, над ней склонился Сергей, с тревогой вглядываясь в её лицо.
‒ Ты не заболела? ‒ спросил Сергей, щупая её лоб и щёки. ‒ Выглядишь не очень…
Вместо ответа Оксана поморщилась, поднимаясь с кровати. Вместе с бодрствованием вернулась и боль. Из неё словно тянули соки, вынуждая корчиться от голода и жажды.
‒ Ты завтракала? ‒ участливо спросил её муж.
‒ Отстань, ‒ огрызнулась она, позволив отчаянию и страху прорваться в виде раздражения наружу. ‒ Зачем ты меня вообще разбудил?
Сергей недоумённо и обиженно отпрянул, вгляделся в её лицо и покачал головой, выражая своё неодобрение реакцией жены.
‒ Хорошо, не буду тебе мешать, ‒ с нотками обиды в голосе произнёс он и вышел из комнаты.
Оксана снова откинулась на подушку и уставилась в потолок, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Она уже пожалела, что так грубо обошлась с мужем, но встать и пойти поговорить с ним у неё не было ни сил, ни желания. Поэтому она снова закуталась в одеяло и отвернулась к стене, чтобы яркий свет не досаждал ей.
Так прошёл день. Она временами погружалась в дрёму, несущую то ли сны, то ли бредовые видения. Ей чудился куст, прорастающий сквозь неё, тянущийся к свету то из живота, то из горла. Колючки повсюду проступали сквозь кожу, прорывая в ней отверстия острыми шипами. Она ворочалась с боку на бок, стараясь отогнать мучавшие её видения, но они настырно возвращались обратно. В какой-то момент времени она провалилась в забытьё, и ей привиделась жаркая пустыня, растянувшаяся от горизонта до горизонта. Горячий воздух шершаво гладил её лицо, песчинками забивался в ноздри и горло. Душил. Было очень страшно, но она не могла кричать. Каждый вдох сжигал её лёгкие…
Из знойной пустыни её вытащил голос мужа. Тот склонился над ней, встревоженно заглядывая в лицо.
‒ Ксюня, меня срочно вызывают на работу. Что-то экстренное. Ты как? Всё в порядке? Ты не заболела?
«Я проклята, ‒ хотела сказать Оксана, глядя на мужа воспалёнными глазами. ‒ Во мне растёт роза твоей покойной жены, и мне никто не может помочь. Медицина бессильна против колдовства». Но она не сказала. Лишь покачала головой, не в силах произнести ни слова пересохшим горлом.
‒ Зайка, ты звони, если тебе станет хуже, ‒ произнёс Сергей. ‒ Я вернусь домой, как только станет возможным.
После его ухода Оксана снова закуталась в одеяло, но через минуту раздражённо откинула его. Ей было душно и жарко. Невыносимо хотелось пить и есть. Роза колола внутренности нещадно, требуя насыщения. Женщина свернулась клубком на кровати, потом вытянулась во весь рост, пытаясь найти удобное положение, при котором острые шипы будут не слишком досаждать ей. И вскоре снова забылась в неудобной нелепой позе. На этот раз ей пригрезилось море. Холодные волны набегали на берег, отступали, шелестя. Она бежала к этим волнам по горячему песку и никак не могла приблизиться. Волны будто играли с ней в догонялки, откатываясь всё дальше и дальше назад. Солнце медленно скатывалось за горизонт, чертило огненную дорогу на морской глади. И Оксана боялась, что наступавшая тьма скроет от неё море. Она бежала изо всех сил, стараясь обогнать ночь. А когда почувствовала воспалёнными ступнями долгожданную живительную прохладу, упала на колени, а потом и вовсе распласталась в волнах. Вода гладила её тело, просачивалась в ноздри, целовала в губы. Оксана жадно глотала влагу, стремясь утолить жажду. И вдруг испуганно шарахнулась, вспомнив, что ей ни в коем случае нельзя пить. Влага плеснулась, потекла по подбородку и груди, приводя её в чувство. Она стояла посреди кухни, сжимая в руке стакан, наполненный до краёв водой, такой желанной и опасной. На столе и на полу ‒ везде были разлиты лужицы. Её одежда тоже была мокрой. Её окружала влага, и женщина не могла больше противиться жажде, иссушивающей не только растущую внутри розу, но и саму хозяйку поселившегося внутри цветка-паразита. Дрожащими руками Оксана поднесла стакан ко рту и с жадностью выпила его досуха. Потом слизала лужицы воды со стола и пола, но и этого ей показалось мало. Она вошла в ванную, открыла воду и встала под душ, ловя языком струйки. И пила, пила, пила, пока не наполнилась влагой до краёв. После, обессиленная и как будто захмелевшая от простой воды, она, пошатываясь, вылезла из ванны и, скинув мокрую одежду, калачиком свернулась на кровати. И расплакалась от отчаяния.
*
Она стояла перед обшарпанной дверью и никак не решалась позвонить. Сердце выстукивало частый нервный ритм в груди, дыхание перехватывало. В подъезде висела гулкая напряжённая тишина. За бабкиной дверью тоже было тихо. Женщина сделала глубокий вдох, точно готовилась шагнуть в ледяную воду и ткнула в кнопку звонка. Раздался неприятный дребезжащий звон, зудом врезался в уши, вспорол тишину, вызывая мурашки. Оксана тут же отдёрнула палец, прерывая неприятный дребезг. Прислушалась к снова установившейся тишине. Сердце замерло в груди и тут же пустилось нервным галопом, когда её ушей коснулся шаркающий звук старушечьих шагов. Щёлкнул отпираемый замок, и Оксана невольно отступила назад. Ворчливо заскрипев, дверь подалась назад, из сумрака квартиры выплыло сморщенное лицо старой ведьмы. Она сощурилась, увидев объект своих нападок, поджала губы, точно сам факт появления на её пороге этой женщины был для неё возмутителен.
‒ Ну, чяво? ‒ прошепелявила она, разглядывая гостью.
Оксана сухо сглотнула, кашлянула, избавляясь от нервного зажима в горле и сказала:
‒ Я пару недель назад выставила горшок с цветком на лавочку перед подъездом…
‒ Ну? И чяво? ‒ прокаркала старуха, хитро сощурившись.
‒ Вы его себе забрали… Это мой цветок. Не могли бы вы мне его вернуть. Я не для того его выставила, чтобы…
Старуха не дала ей договорить. Ехидно ухмыльнулась, демонстрируя единственный оставшийся зуб, и прошамкала:
‒ Не твой, не вйи. Чяво жахотела, жмеюка! Не отдам тебе! Не твой чвяточек!
Она вдруг резко вскинула руку, заставив Оксану испуганно шарахнуться, ткнула ей в нос скрученной дулей.
‒ На-ка, выкуси! Шдохни, жмеюка!
‒ За что вы меня так ненавидите? ‒ прошептала Оксана одними губами, пятясь прочь.
Злобная старуха смачно сплюнула ей под ноги и разразилась отборной бранью, оглашая эхом подъезд. И нервы Оксаны окончательно сдали. Она развернулась и побежала вверх по лестнице, глотая слёзы и дрожа всем телом. В ушах ещё звенели крики безумной бабки, щёки пылали, колючий комок впивался во внутренности, расширялся, душил, будто проклятая роза питалась не только её соками, но страхом.
Она попыталась укрыться от бабкиной агрессии за дверью квартиры, обессиленно прислонилась к ней спиной и разрыдалась в голос от бессилия и отчаяния. Боль терзала её изнутри, становилась с каждым днём всё навязчивей и сильнее. Роза требовала питания, заставляя Оксану порой бездумно и бесконтрольно наедаться, а потом бежать в туалет, чтобы опустошить желудок, не дать проклятому кусту впитать всё съеденное и выпитое и набраться сил. Дрожащей рукой она вытащила из сумочки флакончик, купленный в цветочном магазине ещё неделю назад. Она собиралась плеснуть гербицид в горшок с ненавистной розой, стоящий на бабкином подоконнике, но всякий раз, как только Оксана приближалась к распахнутом настежь окну, в проёме возникало сморщенное лицо ведьмы, кривлялось, скалилось однозубо, мешая осуществить задуманное. «Если я не избавлюсь от розы, хотя бы от одной из них, то скоро умру сама, ‒ подумала Оксана, стискивая в руке пластиковую бутылочку с ядом. ‒ Я должна извести её! Убить этот мерзкий сорняк внутри, пока он не сожрал меня». Колючий комок в животе шевельнулся, будто расправил шипастые ветви, царапнул где-то под рёбрами, вызывая тошноту. Оксана задохнулась, рванулась в ванную и застыла, облокотившись на раковину, хватая ртом воздух. Потом, когда приступ тошноты прошёл, открыла воду и плеснула в лицо. Жадно слизнула влагу с губ, чувствуя, как просыпается нестерпимая жажда. Заглянула в глаза своему отражению. Из зеркала на неё смотрел жуткий призрак с бледно-серым лицом и провалившимися воспалёнными глазами. Текущая из крана вода дразнила, приглашала припасть губами к холодной струе и пить долго-долго. «Хочешь воды? ‒ мысленно обратилась она к розе. ‒ Требуешь, чтобы тебя напоили? Сейчас. Сейчас я тебя напою!» Дрожащими руками Оксана отвинтила крышку, поднесла к губам бутылочку с гербицидом и залпом выпила. Колючий куст тут же скукожился, на прощание цепляя внутренности шипами, разрывая и причиняя невыносимую боль. В глазах потемнело. «Сдохни, сволочь! ‒ подумала Оксана, оседая на пол. ‒ Ты скоро умрёшь, гадкий росток, а я буду жить. И всё у меня будет хорошо!»
*
Сергей сильно осунулся за последнюю неделю, прошедшую с похорон. В его голове каруселью то и дело проносились события последних дней перед гибелью Оксаны. Она стала какой-то нервной и замкнутой. Осунулась и немного похудела. Ссылалась на какие-то проблемы на работе. Если б он знал, чем это закончится, то проявил бы больше настойчивости и выяснил, что же так терзало его бедную жену, что она решилась на отчаянный шаг: выпить гербицид и умереть мучительно от отравления, скукожившись на полу в ванной. А если бы он был в этот день не на дежурстве в больнице, то обязательно спас бы её.
Дом без Оксаны опустел. Возвращаться туда совершенно не хотелось, и Сергей часто бродил по улицам до позднего вечера или брал дополнительные дежурства в больнице. В один из вечеров на пороге его опустевшей унылой квартиры появилась старая бабка с первого этажа. Ощерилась на его недоумённый, вопросительный взгляд, демонстрируя один-единственный зуб, и прокаркала:
‒ Выкыныла, вжяла и выкыныла… жмеюка…
‒ Что, простите? ‒ не понял Сергей. Его мысли были далеко от реальности, крутились снова и снова вокруг самоубийства Оксаны, как в заколдованном кругу, где он так и не смог помочь, предотвратить, спасти.
‒ Чвяточек. Алинькый. Я жаботилясь. Поливала. На! Твой чвяточек. Она выкыныла, а я шпасла.
Старуха протягивала ему горшок, в котором пышно кустилась роза его первой жены, кивая ему алым распустившимся розаном, как старому другу. Или возлюбленному.
#хоррор #мистика #страшныйрассказ #страшнаяистория #страшняисториянаночь #страшное