— Ай, сука... Что ж ты делаешь-то? — завопил Станислав.
Дрема, подошедший разбудить хозяина, случайно облокотился на гамак так сильно, что перевернул его вместе с лежащим. Ноги Станислава запутались, и с каждой неудачной попыткой выбраться он злился все больше.
— Дай лапу, — буркнул хозяин, — Встану.
— Извините... э-э-э... у нас проблемы, — начал Дрема. — Исполнители нам, кажись, подсадную утку кинули.
Сухощавый мужчина отряхнул на себе халат, поправил воротник, словно деловой костюм. Тропинка вывела хозяина к личному прудику, который он — то есть его рабочие — окультурил. Воду почистили, уточек купили, комаров вывели. Тишь да гладь, лесная благодать.
— Ну и что не так? — небрежно повернулся Станислав к работнику Дреме, барским жестом подбрасывая уткам зерно.
— Вот этот, который не ест.
Действительно, одна из птиц отреагировала на корм только слабым поворотом чернявой головы.
— Черная, — продолжал Дрема, — другой породы. Я сначала подумал — круто, разнообразие. А потом сфоткал, погуглил. И, кажись, утка из Красной книги.
— Ну, во-первых, — отвечал хозяин, — товар принимал ты, поэтому охать сейчас вокруг меня тебе не на руку. Во-вторых, будто ты, Дрема, спал весь день, а не я. Глаза разуй: по документам птиц пять, а тут шесть, не видишь? Значит, эта черная утка сама ночью в наш пруд прилетела.
Дрема виновато почесывал лохматую голову, словно ему дали подзатыльник.
— Наконец, – все продолжал раздражаться Станислав, — птица редкая, в этом ты прав. Точнее даже не ты, а гугл. Птица гоголь. Надо ее куда-то деть.
Стали звонить, куда следует. Сидели на телефоне. Но всем было не до краснокнижных.
Время ничего не изменило. Птица никуда не улетала, а только с любопытством смотрела на суетящихся людей. Спустя несколько дней Станислав вызвал Дрему к себе и сказал:
— Так. Звонил Владик, они с мужиками приедут. Пиво пить, шашлыки жарить. Отдыхать, словом. Что птица такая-этакая они, может, и не заметят, но закон подлости всегда выше нас: сфоткают и выложат, мол, какие красивые уточки. А нам потом расхлебывай. Поэтому, на всякий случай, отнеси голубя… тьфу, гоголя на общий пруд. Пока никто не видит. Он же свободная птица? Нечего ему у нас задерживаться.
***
На любой даче случается год, когда появляются левые дяди. И даже кажется — не столь важно, как далеко они: за метр или километр, вы все равно о них узнаете. Пусть это и только один “левый дядь”, но его самого так много, что хоть отбавляй. Раскатистый низкий голос и громадная тень от тела. Настоящий человек-туча.
Но так, конечно, не бывает. Левых дядей всегда много. Они катаются по поселку и решают проблемы жилищной застройки, мол: соседи, канализация, почва, заборы. Но главный у них всегда сухощавый. Таким был Станислав — хозяин новой дачи. Да и дяди на самом деле вовсе не левые, а правые. Потому что считается, что дело их — правое.
В общем именно такие однобокие дяди с худощавым мужчиной и стали новыми соседями Кирилла и семьи. Строились-строились и, наконец, заселились. Слава Богу, — подумали все. Успокоились.
***
— Папа, папа, я видел гоголя, — сказал в один день Кирилл папе. — у него спинка и голова черные-черные, а на щеке — мальчик показал на себе, — белое пятнышко.
Занятия в художке развивали в Кирилле насмотренность, а часто включавшийся мамой канал “National” — уверенность в том, что это за птица.
Но папа рассеянно отмахнулся и вернулся к верстаку. Взрослым это свойственно: долго не принимать очевидное. Так, например, был у них на даче год, когда поизвелись все вороны. Их вытеснили появившиеся гнезда соколов. Кирилл к этому быстро привык, и новое в его голове довольно ровно уложилось, в то время как взрослые еще все лето настороженно охали.
Позже Кирилл сказал папе: “Кажется, гоголь теперь мой единственный друг”. Произнес хоть и детским голосом, но с какой-то совершенно взрослой осознанностью. Папа отвлекся от верстака и посмотрел на сына. Кирилл продолжил:
— Мы с пацанами как всегда шлялись по поселку. И что-то им наскучило. Один предложил сделать рогатки. Делов на полчаса, и вот — готово. Идем и прикалываемся, будто мы снайперы: то камешек берем и в конец улицы целимся, то в листик красивый на яблоне. Вышли к пруду. Потом…
Кирилл все больше хмурился.
— … стали от скуки стрелять по птицам — не по друг другу же. Чтобы увидеть, какой эффект производит выстрел. Листики, пустота — непонятно, а утки пацанам интереснее. Естественно, стрелки из нас никакие, поэтому часто все просто промахивались. Но именно по этой же причине — что стрелки из нас никакие — иногда все же попадали. Я вообще, как пришли на пруд, не стрелял. Я боялся попасть. Над водой поднялось кряканье. Потом я увидел своего гоголя. Подошел к нему, шепчу, чтоб пацаны не услышали, мол, улетай. А он смотрит на меня, как всегда: шея ровная, взгляд заинтересованный.
Мальчик на секунду улыбнулся, мол, не растерялся.
— Пойдемте уже, говорю, а то у нас обед стынет. А на обед никогда не хотят, но всегда идут, – так что сработало.
Кирилл задумчиво ковырял землю носком спортивной туфли. Взгляд мальчика был уставлен далеко-далеко.
— Сегодня я пришел, а гоголь уже подбитый. При полете кривит. Наверное, ребята без меня ходили. Они, я уверен. Кому еще взбредет в голову?
Папа долго молчал в ответ. Кириллу начинало даже казаться, что он рассказал какую-то глупость и мелочь. Тут папа коротко ответил:
— Не будь так уверен в том, кто, ты не видел. Но ты знаешь только одно — птицу нужно лечить.
***
Папа мальчика — Семен — был ветеринаром. Поэтому на следующий день они пошли на пруд вместе.
— У нее просто ушиб, — сказал папа, осмотрев гоголеву лапу. — Я перевяжу, через пару дней пройдет, гоголь хромать перестанет и будет летать искуснее всех.
Но через пару дней не проходило. И еще через пару. Папа перевязал лапу по-другому. А мальчику надоели все другие дела: книжки, фильмы, игры, и он все свое время проводил рядом с гоголем. Вечерами плакал папе в летнюю рубашку в клетку, что ничего не выйдет, и птица обречена и далеко не улетит, когда ей надо будет.
— У меня, кстати, — глядя на гоголя, начал рассказывать папа, — в молодости была похожая история. Мы с родителями были на отдыхе, уж не помню, в каком городе, но там была река и много чаек. Я на них тогда засматривался. Мог долго-долго сидеть на берегу. Там была одна чайка — самец, по-видимому, — ходил стороною от всех, но как-то криво и уверенно одновременно. Независимо. По ходьбе я прозвал его гоголем. Забавно, правда? — посмотрел на Кирилла папа, — Потом я навещал уже только гоголя. Стал подкармливать. Он, после нескольких отказов, начал брать. А я в него всматривался. Понял, что секретом его походки была больная лапа. Попросил нашего соседа-ветеринара посмотреть. “Зачем ты с ним возишься? — говорил мне отец, — мы все равно скоро уедем”.
Кирилл внимательно смотрел на папу.
— За неделю можно многое сделать, сказал я тогда отцу. Главное, вовремя начать. И пока гоголь ходил, летал, я всегда был рядом с ним. Много думал. У нас еще тогда в Москве, дома, знаешь, подъем МХАТа был — я на все премьеры ходил. Чувствовал себя окрыленно. Да и еще отец раздобыл недавний перевод “Истории о чайке по имени Джонатан Ливингстон”. В общем, у меня на отдыхе как-то в голове все эти штуки соотнеслись, и в душе очень хотелось, чтобы моя чайка, как и все вокруг, жила долго-долго. И даже такие мертвые петли выдавать, как Джонатан в книжке.
Слезы на щеках Кирилла давно обсохли, и мальчику становилось так… хорошо-хорошо… И все больше верилось.
— И, знаешь, она полетела.
Кирилл задумчиво складывал крестом руки и ладонями, плавно рассекающими воздух, изображал полет чайки. Но представлял, конечно, гоголя.
— Вот так, да, — уверил сына папа. — Короче, и твой гоголь полетит. Главное — верить.
***
Через несколько дней друзья действительно приехали к Станиславу — новому местному лево-правому дяде, соседу. Уровень шума на даче прямо указывал на степень их веселости.
На второй день намечался большой ужин с гостями. Станислав позвал даже папу Кирилла, мол, мы же соседи, давайте за знакомство. Тогда у Семена был выходной, поэтому он пришел к Станиславу раньше. Свежий ветер от воды делал вечер приятнее.
— А друзья ваши?.. — из любопытства спросил Семен.
— Да… – махнул рукой Станислав. — развлекаются. Нашли себе здесь охоту.
Через полчаса на веранду ввалился радостный Владик.
— Ужин будет — во! Утка с яблоками. Или просто в соусе. Как хочешь. Пристрелили.
— А… где? — напрягся хозяин.
— Да на кухне уже. Иди и смотри! — гордо сказал тот.
Станислав поднялся из-за стола, на ходу поправляя свой халат-деловой костюм. Шлепки все время норовили слететь, и стопы хозяина то и дело пачкались в земле, а камни кусали пятки.
В кухне, на столе для разделки лежала птица с черной головкой и белым пятнышком на щеке. Мертвый гоголь.
— Замечательный ужин будет, и правда! — сменив минутную угрюмость на улыбку, сказал Станислав. — Прямо-таки уникальный!
Семен не заходил в кухню, (все-таки некрасиво), но с порога и так все увидел.
***
Спустя два дня Кирилл пришел домой совсем грустный. Во дворе подошел к папе.
— Гоголя нигде нет, — выпалил он. — Вчера нет, сегодня тоже. Я долго сидел, ждал. А он исчез.
Папа обнял замерзшего от долгого сидения мальчика, и тот уперся носом в его клетчатую рубашку. Семен медленно гладил по взъерошенным волосам сына, а потом сказал:
— Улетел.
Неприветное небо хмурилось, разнося по себе облака, словно перед сменой погоды. Папа с сыном стояли так долго-долго. Кирилл рассматривал клетку на рубашке, в которую уперся. Папа прищуренно глядел вперед, на ветки, закрывающие от новых соседей.
На развилке одной из них, самой могучей, он разглядел гнездо. В нем — птицу с черной головкой и белым пятнышком на щеке.
Самку, высиживавшую птенцов.
Автор: Катя Можаровская
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ
#рассказ #родителиидети #птицы