В последние дни Анна Васильевна только и успевала бегать туда-обратно по лестнице, подтирая слюни то полумертвому отцу, то уснувшему за бутылкой мужу. Игнату Семенычу хватило всего трех лет жизни в деревне, чтобы спиться окончательно, и ухаживать за ним было еще тяжелее, чем за больным отцом.
Раскрасневшаяся от усилий женщина уже минут двадцать пыталась поднять грузное супружеское тело, соскользнувшее с деревянной скамьи, но оно упорно не поддавалось.
– Игнат Семеныч, ну пожалуйста, помогите же мне… – с трудом выдавила Анна Васильевна.
Поневоле вспомнилось ей, как страдала она в школьные годы от здоровой девки Марины, что пристрастилась за ней одно время по пятам ходить. «Сыграем?» – вопрошала Марина тоном, не терпящим возражений.
Анне Васильевне играть совсем не хотелось, но видела она, что дылда искренне нуждается в ее дружбе. К тому же, внутренний голос подсказывал, что от Марины так просто не отвяжешься.
Поэтому, ничего не говоря, опускалась смирившаяся Анна Васильевна на холодный пол. И Марина тут же хвать ее за правую руку и правую ногу – и давай таскать между кривыми рядами парт до самого конца перемены.
Примерно в те годы Анна Васильевна начала страдать беспричинными головными болями.
Игнат Семенович что-то промямлил, но не проснулся. «Игнат Семеныч!..» – вновь протянула безнадежно и бессмысленно Анна Васильевна. Никогда не смела она повысить на мужа голос, в каком бы состоянии ни находила.
Впрочем, Анна Васильевна вообще была существом на редкость тихим и безропотным. Непонятно, в кого уродилась такая.
Покойная ее матушка гулящего мужа своего знатно за волосы таскала, за что, правда, в долгу не оставалась и выхватывала иногда от пьяного супруга в глаз кулаком.
Над семейством их в свое время все село потешалось. И надо же, ничего не унаследовала Анна Васильевна от родителей своих – ни нраву буйного, ни роста необыкновенного. Разве что взяла от матери глаза васильковые, да от батюшки – волос тонкий, слабый.
Устав бороться с неподатливым телом, Анна Васильевна поднялась наверх к отцу.
Присев на краешке его постели, она долго вглядывалась в желтое, сморщенное как старое яблочко лицо, пока напряженные глаза не обожгло слезами.
Хотелось отвести душу, разделить с отцом непреходящее свое горе, затянувшуюся безгласную муку, нести которую не было более никаких сил.
Но отец спал, а даже если бы и бодрствовал, вряд ли смог бы утешить дочь-сиделку, оплакивавшую даром прожитую жизнь, – с возрастом стал еще более ворчлив и туг на сочувствие.
Анна Васильевна как бы в забытье запела тихонько, но больной зашевелился во сне, забеспокоился, и смолкла ненужная песня.
Всю свою жизнь была Анна Васильевна тише воды, ниже травы, вот и терпела от людей одни обиды. Не умела характер демонстрировать, да и откуда его было взять?
Приучила мать Анну Васильевну с детства к скотскому подчинению. Сама страдала, недолюбленная родителями и мужем, вот и тиранила дочь почем зря, обиду свою женскую изживала.
Из-за этого и померла так рано – изъела желчь пышное, гладкое тело матери Анны Васильевной, обглодала и кости выплюнула.
Не дожила она даже до тех дней, когда поступила дочь в училище, когда нашептывала юность доверчивой Анне Васильевне, что все у нее будет, и не хуже, чем у других.
Сколько надежд питало тогда ее юное, безвольное сердце, а сейчас, перебирая бесцветные свои воспоминания, не могла Анна Васильевна вспомнить ни одного счастливого дня.
Медицинское училище... Разумеется, не она выбирала, куда идти. Старик-отец смолоду вбил себе в голову, что в семье должен быть хотя бы один врач, вот и выпала сия участь Анне Васильевне.
Плакала она тогда, ох как плакала. Ей ведь с детства хотелось заниматься шитьем, рукоделием. Даже талант был к этому. Всем в доме чинила платья, да и новые мастерила с удовольствием. Но делать нечего, ослушаться отца она не посмела.
В областном учебном заведении училась Анна Васильевна исступленно, с болезненным прилежанием.
Учеба давалась ей непросто, но дело было вовсе не в сложных предметах. Напротив, безукоризненные конспекты лекций сделали ее тетрадки переходящим знаменем курса, а бесхарактерность – старостой.
Ее скорее мучила обстановка, в которой ей приходилось жить. В общежитии кого только не было. То гопники наведывались, то тараканы. И с соседями по комнате не везло. Не умела Анна Васильевна говорить "нет", поэтому и ездили на ней все, кому не лень.
Сперва была странная девчушка по имени Лара, гаданиями разными занималась, все пыталась порчу на декана навести. Анна Васильевна страшно боялась всей этой мистики, ночами даже глаз не могла сомкнуть.
И ведь не зря боялась. Однажды Лара чуть не спалила их комнату, пытаясь вызвать какого-то духа. История быстро дошла до директора, гадалку исключили, но и Анне Васильевне досталось – за то, что "не препятствовала вредной самодеятельности соседки".
Затем к ней подселили новенькую. Ей оказалась Марина, та самая Марина, о чьем существовании Анна Васильевна надеялась забыть.
Дылда попыталась было по старой памяти схватить остолбеневшую соседку за ногу, но передумала и удовольствовалась тем, что сжала бледную Анну Васильевну в объятьях.
– Ну чего, как ты тут вообще? Прикинь, я случайно узнала, что ты в этой комнате живешь, вот договорилась с главным вашим, будем вместе теперь, Анютка! Помнишь, как в школе-то!
Анна Васильевна боялась, что на лице слишком явно отразится испуг, но Марина ничего не заметила. Впрочем, дылда сильно изменилась, похорошела. Стала красивая дородная баба, чем-то даже напоминала мать Анны Васильевны в молодости.
На вторую неделю их совместной жизни, Марина привела с собой не очень молодого, но очень пьяного Юрочку с гитарой.
Долго Анна Васильевна привыкала читать книжки под песни Юрочки, которым не было конца. Начисто лишенный слуха, он обладал редкой памятью. А на женщин падок так, что не уследишь.
Стоило как-то раз Марине отлучиться в магазин за водкой, как он тигром подкрался к читающей Анне Васильевне с настойчивым предложением дружить. Опешившая от неожиданности Анна Васильевна не успела и рта раскрыть, как оказалась скреплена с Юрочкой узами крепкой дружбы.
Не вовремя вернувшаяся Марина набросилась на Анну Васильевну с кулаками и, надо думать, живого места бы на ней не оставила, если бы Юрочка не оттащил подругу за волосы.
При всем том Анна Васильевна ещё долгое время чувствовала себя виноватой и пыталась наладить отношения с дылдой, но все было напрасно.
Через несколько дней Марина с Юрой перебрались в другую комнату, а спустя полгода до Анны Васильевны дошли слухи, что они поженились.
Окончив училище, Анна Васильевна почувствовала себя старой и никому не нужной.
Все однокурсники переженились, кто-то успел развестись и жениться во второй раз, некоторые даже умудрились разродиться, а у Анны Васильевны не было никого, только ветхий отец в деревне.
Стареющий методист Игнат Семенович Гаврилюк, неравнодушный к Анне Васильевне еще с тех давних времен, когда она старостой носила в слабых руках стопки учебников на кафедру, остался разом без дома и работы.
Жена его устала терпеть вечное отсутствие денег и ставшее нормой пьянство мужа; руководство училища, в свою очередь, устало терпеть путаницу в документах, учиненную методистом.
Игнат Семенович был практически в отчаянии, когда решился обратиться к Анне Васильевне, единственной душе, проявлявшей к нему если не понимание, то хотя бы жалость.
Гаврилюк разговорчивостью не отличался, поэтому, заслышав его робкий лепет, Анна Васильевна не вполне разобрала, в чем, собственно, состоит просьба, однако ясно разглядела в мутных глазах методиста пламень большой и чистой души.
Между ними завязалась дружба. Сперва Анна Васильевна, которая осталась работать в училище, одалживала Гаврилюку деньги, чтобы он снимал квартиру. Тот в благодарность приносил ей иногда на кафедру мороженое и провожал до общежития.
Ни о каком чувстве, разумеется, и речи не шло, но Анне Васильевне было жаль его, брошенного женой и никому на этом свете не нужного, поэтому она не отказывалась от ухаживаний бывшего методиста.
Гаврилюк, в свою очередь, разглядел в нерешительности Анны Васильевны ответное чувство и не замедлил предложить девушке руку и сердце. Анна Васильевна, не желая обидеть методиста отказом, сама не заметила, как согласилась стать его женой.
С ужасом сообразив, что произошло, она хотела было взять слово назад, но бывший методист зарыдал и припал к ее рукам мокрыми губами. Так ее судьба и решилась.
Так как Игнат Семенович панически боялся встречаться с женой, процессом его развода пришлось заняться Анне Васильевне. Лишь во время третьего визита к жене Игната Семеновича ей удалось добиться согласия на их развод.
Упрямая супруга Гаврилюка подписала бумаги на том условии, что Игнат Семенович оставит ей все, вплоть до своих книг, которые он приобрел задолго до брака.
Все эти хлопоты совершенно выбили Анну Васильевну из сил, поэтому на радостях, что все трудности позади, она купила Гаврилюку хороший фрак на все свои деньги. Сама она пришла в ЗАГС в розовом выпускном платье.
Расписавшись, молодожены уехали в родное село Анны Васильевны, чтобы больше никогда не возвращаться.
И вот к чему они пришли. С раздувшимся от вен лицом Анна Васильевна почти ежедневно волокла грузное тело бывшего методиста наверх, в спальню.
Сложность состояла еще и в том, что Игнат Семенович имел обыкновение брыкаться, видимо, вспоминая яркие ссоры с прежней женой.
– Не трогай меня! Слышь… оставь, оставь, говорю!..
В первый год их супружеской жизни Игнат Семеныч еще что-то делал, хотя, по совести говоря, больше создавал видимость деятельности.
Пойдет Анна Васильевна белье развешивать, он увяжется за ней, чтобы помочь, да обязательно споткнется о что-нибудь, свалит и перепачкает все белье.
Как нужно что починить, Анна Васильевна уже возьмется за молоток, как Игнат Семеныч выбежит из ниоткуда, заберет из рук с криком: "Не бабье это дело!", а сам через минуту схватится за спину. "Прихватила, поясница проклятая! Что ж ты будешь делать!" И лежит потом весь вечер, охая.
Детей у них не было. Гаврилюк оказался человеком идейным. "Чего нам плодиться, Анна Васильевна? И так на земле уже места нету почти от человеков. К тому же что им делать на земле на такой? Летим куда-то в тартарары..."
И здесь смирилась Анна Васильевна, хотя о детях собственных с малолетства грезила.
До сих пор хранилась у нее большая кукла, с которой она иногда втихаря играла в дочки-матери. Запеленает и качает, как живую. Какая-никакая, но отдушина.
Может, и прав был в своем нежелании детей Игнат Семеныч. У нее и так теперь хлопот невпроворот – отец совсем плох стал, да и Игнат Семеныч со своим беспробудным пьянством никуда не годится. Куда ей еще дети?
О том, чтобы сделать что-то ради себя, Анна Васильевна давно уже не помышляла. Такая уж, видать, у нее судьба.
Бывали редкие минуты – еще в учебные годы – когда просыпалось в Анне Васильевне нечто вроде воли.
Хотелось испытать себя, побороться за лучшее место под солнцем, проявить характер, наконец. Но все силы уходили на то, чтобы помогать другим, жить их жизнью.
Вот и теперь Анне Васильевне предстояли очередные усилия не ради себя. Засучив рукава, она рывком приподняла тело мужа со скамьи и, обхватив обеими руками, потащила наверх.
Они пересекли уже половину пути, когда Игнат Семеныч вдруг взбрыкнулся так, что, выпав из ослабевших рук жены, покатился кубарем по деревянной лестнице. Проснувшийся от шума отец заплакал, и Анна Васильевна побежала успокаивать старика.
Через три дня были похороны. Собралось все село. Анна Васильевна не проронила ни слезинки, ей казалось, что на нее все смотрят – так негоже привлекать к себе еще больше внимания.
Всю жизнь жила она тише воды, ниже травы, и странно было теперь крик поднимать от простой смерти.
К тому же накануне, поднимаясь по злополучной лестнице, она с удивлением обнаружила, что ей больше никогда не придется волочить наверх тело мужа, и, вспомнив об этом теперь, слабо улыбнулась.