Уже три года, с июля четырнадцатого, штабс-капитан Фонвизин Александр Эрнестович, месил грязь колесами своих блиндированных автомобилей фронтовое бездорожье Первой мировой, то спасая матушку пехоту от разгрома, имея от этого великую благосклонность начальства, то попадая в переделки, из которых выбирался самым невероятным образом, благодаря безграничной храбрости, и прирожденной смекалке Русского солдата.
Служить Отечеству в тяжких условиях войны в только-только нарождающихся Императорских броневойсках, было чрезвычайно трудно. Мощностей завода «Руссо-Балт» катастрофически не хватало. На вооружении стояли в основном бронеавтомобили иностранного производства, «Остин», «Фиат», «Рено». И те усовершенствовались, либо заново бронировались золотыми руками рабочих, солдат и офицеров. Зачастую в полевых условиях.
В бронедивизионах царила атмосфера либерализма и демократии. Разве суть в том, дворянин ты, или рабочий с Ижорского завода? Важны светлая голова, и умелые руки. Всё остальное – наносное. Придумки чванливых придворных шаркунов.
Талантливый студент Императорского Московского технического училища Саша Фонвизин, был страстно влюблен в технику, и её достижения, в частности, в чудо технической мысли – автомобиль. Ни периодически возникающие народные волнения, ни студенческие политические кружки, его ни в какой мере не интересуют. Только техника, да молоденькая хохотушка Катенька, дочь управляющего их небольшого имения. С Катенькой было проще. Саша, вопреки роптанию некоторых родственников, предложил ей руку и сердце. Отец и мать были люди передовых взглядов, и не препятствовали обоюдному желанию молодых.
Фонвизины с давних времен отличались самостоятельностью взглядов, и некоторым вольнодумством. На фронт, молодой Фонвизин уходил женатым человеком. Где применить свои знания в промышленно, и технически отсталой стране? Молодой инженер оканчивает ускоренные офицерские курсы, и с самыми лестными характеристиками, направляется на службу в автомобильную пулеметную роту.
- Алекс! А скажи - ка нам, любезный, имеешь ли ты отношение к нашему достославному писателю, и носителю прочих званий и чинов, Денису Ивановичу Фонвизину, какое либо касательство? - спросили как-то на дружеской попойке в перерыве между боями его фронтовые товарищи.
- В некотором роде. Видите ли, на обширном генеалогическом древе славного рода баронов фон Визенов, на одной из отдаленных ветвей, имеется маленький, незаметный отросток. Так, вот это – я, господа офицеры. Прошу любить и жаловать,– пошутил Саша Фонвизин. Мой героический пращур, барон Питер фон Визен, умудрился угодить в плен к русскому царю-батюшке Ивану Васильевичу. Да так пригляделась ему Русь необъятная, что и остался он на верной службе до конца дней своих, присягнув Царю и новому Отечеству. И от Императора Петра Алексеича Первого грамотёшка имеется, где черным по белому писано: «Высочайше повелеваю, возвести барона Теодора Иоганна фон Визена в дворянское достоинство, с присвоением оному чина Генерал-майор, сообразно Табели о рангах, чиновника четвертого класса, и поименовать сего дворянина Федором сыном Ивановым Фонвизиным». Вот и все моё состояние. Такая вот петрушка, господа офицеры.
- Да полно тебе, прибедняться, Сашок! Состояние – дело наживное! Твоё состояние – голова! Вот и используй её во славу Царя и Отечества. И главное, не обходи себя! – подыграл шутке близкий друг, Поручик Паша Коновницын, рубаха-парень, и отчаянный дуэлянт. Как ему удавалось ускользать из цепких лап военного суда, было известно ему одному, да благоволящей ему госпоже Фортуне.
А война методично раскручивала безжалостные кровавые жернова. Пули и снаряды рвали хрупкую броню, отнимая у жизни свою законную добычу, калечили молодые, здоровые тела своих жертв. А люди, невзирая ни на что, стиснув зубы, молча делали тяжелую солдатскую работу, не замечая занимавшуюся на горизонте багровую зарю пожара Великой Революции.
В воинские части зачастили незнакомые люди в кожаных тужурках, с красными бантами на груди, под простыми, доступными пониманию солдата псевдонимами, такими, как « товарищ Гусев», «Товарищ Троцкий», и вполне конкретными фамилиями – Драбкин, или, например, Бронштейн.
Нескольких говорунов, особо не заморачиваясь, «шлепнули» в ближайшем овраге, в назидание другим, чтобы неповадно было разлагать воинскую дисциплину. Но! Самоотверженный, дисциплинированный, великодушный Русский Солдат, давший присягу Царю и Отечеству, вдруг начал роптать и бузить, побивая своих любимых командиров, и с легкостью необыкновенной, как пучок соломы, поднимая их на штыки. Вовсю заработали военно-полевые суды, после того, как на соседнем участке фронта, одуревшая от войны рота, побраталась с Германцами, опилась шнапса, и умиротворенно легла спать, после чего была спокойно переколота штыками «братьями по классу».
Как-то исподволь, незаметно, накалялась обстановка и в автопулеметной роте. Шофер, ведший бронемашину в бой, вдруг стал каким-то чужим офицеру, который неистово жёг пулеметные ленты, стреляя из башни, прикрывая жизнь боевому товарищу. « Что-то «неладно в Королевстве Датском», -понял Саша Фонвизин.
С утра, командир дивизиона полковник Глусский, был мрачнее тучи.
- Господа офицеры! Из Генерального штаба получен телеграф. Весть весьма прискорбная. Наш главнокомандующий, Император Николай Александрович, отрекся от престола. Власть в руках некоего Временного Правительства. В Петербурге и Москве беспорядки. Воинские части самовольно снимаются с фронта, захватывают эшелоны, и отправляются на помощь восставшим. Передо мной поставлена задача – в кратчайшие сроки передислоцироваться в Столицу, подавить волнения и вернуть на трон Государя Императора.
За столом воцарилось гробовое молчание. Наконец, кто-то из офицеров произнес: – Вот они, плоды нашего либерализма! Доигрались. Надо было пороть и вешать. Мы – забыли, кто мы, а они возомнили себя ровней. Черт! Полковник! Надо срочно грузиться и ехать! Разогнать, перестрелять! Иначе Российской Империи конец!
Встал Фонвизин. - Господин полковник! Позвольте мне высказать своё мнение, ну, или если хотите, решение. Как вам будет угодно.
- Слушаю вас, штабс-капитан!
- Я, Русский офицер, и для меня участие в этой братоубийственной фантасмагории категорически не приемлемо.
С места, как укушенный, подскочил Коновницын: – Фонвизин! Вы – не офицер! Вы трус и предатель! Вы бросаете Родину на произвол судьбы в тяжкую годину испытаний! Быдло показало своё истинное лицо, и мы обязаны воспрепятствовать этому разгулу! Я вызываю вас на дуэль!
Саша с укоризной посмотрел на недавнего товарища и друга.
– Прекратите резонерствовать, поручик. Оставьте свою глупую затею с дуэлью. Вы прекрасно знаете, как я стреляю. Я не желаю, вот так просто, взять и убить вас за ваш несдержанный язык. Что касаемо Родины, так она осталась на месте! Нет больше императора? Значит так пожелал народ, коего вы изволили низвести до положения быдла. Возьмите револьвер, и стреляйте в своего шофера, который не далее, как месяц назад, вытащил вас раненого с поля боя, не думая о социальном неравенстве, полагая, что вы – боевые товарищи, невзирая на вашу «белую кость», и своё рабочее происхождение. И не забудьте сказать «спасибо» «быдлу», благодаря которому вы еще живы. Что касаемо моей трусости. Я не буду, в отличие от вас, требовать сатисфакции за ваши необдуманные слова. Я не давал ни малейшего повода для таких утверждений. «Святой Георгий», которого вы лицезреете на моем мундире, жалован мне за борьбу с врагом, но не с собственным народом.
- А как же верность присяге?! – кипятился Коновницын.
- А что присяга? Императора больше нет. И я считаю, себя свободным от этой части присяги. А от Родины я не отрекаюсь, какая бы власть ни была.
Полковник стукнул ладонью по столу:– Уймитесь, наконец, господа! Что вы, право-слово! Полно вам собачиться! Я, признаюсь вам, господа, тоже на распутье, и не возьму в толк, где же здесь - правда. Полагаю, у каждого она своя. А найти истину в этой неразберихе, по крайней мере, в данной ситуации, дело неосуществимое. Посему, поступайте, как велит вам ваша совесть. Я оставляю позиции, и еду в Питер. Это тоже можно считать предательством. Не выполнить приказ, и остаться – преступление. Но, оставление позиций без должного на то основания, как назвать? Недальновидность? Нет! По сути, то же предательство вкупе с преступлением. Каково, господа? Каким образом решается сия шарада, ведомо только богу. Исходя из сказанного, любой мой приказ можно толковать двояко. По сему, я освобождаю вас от ответственности за невыполнение любого моего приказа, касающегося текущего момента. Вы свободны, господа офицеры. Честь имею.
На железнодорожной станции творилась полная неразбериха. Разгружались составы, прибывшие на фронт. Их тут же штурмовали разношерстные толпы солдат, группами и в одиночку самовольно покинувшие позиции, и подразделения, отправляющиеся на подавление революционного мятежа. По перрону бегал вконец потерявшийся, бледный как смерть, начальник станции, что-то хрипло крича в рупор, пытаясь восстановить хоть какую-то видимость порядка. Все его попытки оборачивались пустой тщетой. Бронеавтомобили стояли у железнодорожных платформ, оккупированных разношерстной толпой распоясавшихся солдат. Разухабисто наяривала гармоника, страшно фальшивя, и сбиваясь. Пьяный урядник хрипло горланил матерные частушки, под дружный хохот такой же пьяной солдатской массы.
- Любезный! Вы для чего здесь поставлены?? – грозно вопрошал злой, потный Глусский, вращая красными, воспаленными глазами, размахивая револьвером у носа ошалевшего начальника станции. – Я вас расстреляю к чертовой матери, если через полчаса мои автомобили не будут стоять на платформах!
- Помилуйте, господин Полковник! Вы же сами изволили видеть, нет на них никакой управы! Не ровен час, и вам достанется лихо! Пьяны они, и сдурели от безвластия! Того и гляди, под паровоз засунут, черти осатанелые! Боязно мне! Жить-то хочется!
Штабс-капитан Фонвизин круто развернулся, и молча направился к автомобилям. В бронебашне зашевелил хоботом пулемет. Над головами разбушевавшейся толпы веером разлетелся рой пуль, высекая куски кирпичей из стены пакгауза.
- Братцы!! Тикай! Посечет, подлюка! – раздался истерический вопль из толпы. Через пару минут платформы были девственно пусты. На перроне сиротливо валялась растоптанная сотнями солдатских сапог, гармонь.
Паровоз, натужно свистя, изрыгая клубы дыма и пара, дернулся, лязгая сцепками, и медленно пополз, увозя в неизвестность потрепанный в боях бронедивизион.
До Петербурга оставались два перегона.
- Всё, господин полковник. Дальнейшее моё пребывание в армии считаю нецелесообразным. Моя война для меня окончена. - Штабс-капитан протянул командиру купленный за своё жалование «Маузер»: - Вам. На память обо мне. Прощайте. И они крепко, по- мужски обнялись.
- Удачи тебе, Саша! Храни тебя Господь!
Бывший штабс- капитан Фонвизин спрыгнул с медленно ползущего поезда. Аккуратно снял погоны, и положил в карман. Туда же отправился бережно завернутый в платок Орден. До родового гнезда оставалось около десятка верст.
- Сашуля! Родной! – заплаканная Катенька бросилась ему на шею – Вернулся! Как я тебя ждала! Спасибо тебе, Царица Небесная! Услышала мои мольбы! Сколько свечек я поставила во здравие воина, защитника нашего Александра! Ты в отпуск?
- Нет, Катюша, насовсем я. Негоже, как ты говоришь, защитнику воевать с собственным народом.
- Ну, и слава тебе, Господи! Слава тебе! А у нас радость-то какая! Наследник у тебя теперь есть!
- Сын у меня! Ну, Катюша, ну, родная! Уважила! А нарекла как?
- Петенькой.
- Ну, это ж замечательно! Пусть будет Петя! Петр! Петр Александрович Фонвизин! Звучит!
Продолжение рассказа здесь.
Буду всем благодарна за отметку " мне нравится".
Уважаемые друзья канала и читатели, которые не подписались на канал!
Не забывайте оценивать рассказ.
ЛАЙКИ , очень, важный момент для рассказа и канала!! Таковы правила Дзена. Иначе рассказ написан в "стол".
Благодарю Вас за то, что читаете рассказы и комментируете.
Канал "Стэфановна" существует только благодаря Вам, и предлагает Вашему вниманию жизненные истории на разные темы: