Но расскажу тебе, Лука, и о том, что касалось непосредственно меня.
В тех случаях, когда обвиняемый (или обвиняемая) по уголовному делу был известен, но его не могли разыскать, или он просто не являлся к следователю (или в суд) по повесткам, следователь выносил постановление об объявлении его в розыск и постановление об избрании для того меры пресечения (суд выносил определение). Затем эти документы З. передавал начальнику уголовного розыска, а тот - мне для заведения дела. Чем больше на документе было резолюций, тем этот документ выглядел внушительнее.
В тех случаях, если человек пропадал без вести, то основанием для заведения дела служило заявление родственников или сообщение с места работы.
Сейчас в фильмах часто звучит фраза, исходящая от работников полиции: «Не прошло ещё трёх суток с момента исчезновения. И принимать заявление, а тем более искать вашего мужа (жену, сына, дочь, тётку и т.д.) мы не будем».
Уверен, что всё дело в отсутствии квалифицированных консультантов на съемках. Ну не могли же нынешние министры внутренних дел и нынешняя полиция дойти до такой степени деградации, и они прекрасно знают, что искать действительно проще всего по «горячим следам».
Те приказы МВД СССР об организации розыскной работы, которыми руководствовался тогда я и вся остальная советская милиция, предписывали принимать заявления о без вести пропавших немедленно и начинать их розыск сразу же после обращения.
Пусть - для начала - это было только заявление жены о пропавшем без вести муже и её объяснение с указанием примет пропавшего и обстоятельств его пропажи. Затем следовала информация о пропавшем по рации всем патрульным экипажам и циркулярная телетайпограмма по области. Это было только начало, но иногда только этого оказывалось достаточно. Часто ребенка, получившего в школе двойку и из-за этого боявшегося идти домой, о пропаже которого заявила встревоженная мать, замечал вечером где-нибудь на автобусной остановке патрульный экипаж раньше, чем его замечал там кто-нибудь ещё, не к ночи будь помянутый.
Если я уж коснулся несовершеннолетних, то с ними дело вообще со временем становилось всё строже. Не помню точно когда, может году в 1987-м, но вышел совместный приказ Министра Внутренних Дел СССР и Генерального Прокурора Советского Союза. В нём было прописано, что в случае пропажи без вести несовершеннолетнего нужно немедленно возбуждать уголовное дело по признакам умышленного убийства и приступать к его расследованию с использованием всех возможностей следствия (допросы, обыски, очные ставки…) и оперативных служб. Если же потом окажется, что паренёк или девочка просто сбежали из дома – ничего страшного. Уголовное дело можно и прекратить за отсутствием события преступления. А вот если выяснится, что ребенок был убит, а осмотры места происшествия, выемки и прочие экспертизы не были проведены вовремя следователями и оперуполномоченными, то виновным в таком промедлении мало не покажется.
В тех случаях, когда где-то находили мертвого человека или больного, который ничего о себе не мог сообщить, то по сообщениям медицинских учреждений нужно было завести дело и установить личность, что делалось, отнюдь, не всегда. То есть не всегда заводили дело. Однажды я полгода разыскивал пропавшего без вести мальчика, который всё это время провел в детском отделении психиатрической больницы города Первоуральска в двадцати километрах от меня, но на учёт он местными милиционерами поставлен не был.
До введения в штаты должности «инспектор по розыску» розыскные дела должны были вести «зональные» инспектора. И дел этих оказалось на удивление мало. Но не из-за того, что скрывшихся преступников было мало, а из-за того, что их никто не искал. Об этом, кстати, писал и покойный Солженицын в своём «Архипелаге ГУЛАГе». Стоило человеку, обвинённому в чём бы то ни было, переехать в соседний район или область, как там он мог проживать совершенно спокойно до совершения нового преступления. Следователь выносил постановление о розыске, но редко передавал его копию оперативнику. А оперативник, даже если эту копию получал, не торопился завести розыскное дело. Если же он дело всё-таки заводил, то считал, что сделал уже более, чем достаточно. Исключения, если они бывали, бывали именно исключениями.
Новый начальник следственного отделения Иван Иванович М. сравнил статистические отчеты об уголовных делах, приостановленных в связи с розыском обвиняемых за последние пятнадцать лет (ст.195 п.1 УПК РСФСР), с реальным количеством розыскных дел, и разница была ошеломляющей. В свой первый год службы в уголовном розыске я, наверное, на розыск преступников потратил времени даже меньше, чем на оформление дел на них за все предыдущие года, когда в розыск их «объявляли» только на бумажке, вложенной в уголовное дело.
И ещё, Лука…
Я понимаю, что в моём рассказе о небольшом количестве розыскных дел на преступников, доставшихся мне в наследство, и строгостях с принятием заявлений о без вести пропавших имеется противоречие. Преступников, дескать, не искали, а про «потеряшек» тут же давали ориентировки по области. Не заврался ли я?
Никакого противоречия нет. Для этого и ввели в штаты городских и районных ОВД должность «инспектор УР по розыску». И дежурные стали немедленно принимать заявления о пропавших людях, а все начальники следственных отделений стали следить, чтобы материалы на разыскиваемых следователи вовремя передавали начальнику милиции. А в статистических карточках на приостановленные производством уголовные дела появилась ещё одна графа, куда необходимо было вписать номер розыскного дела.