У моей бабушки на трюмо стояли духи «на особый случай». Это была даже не «Красная Москва», нет. А роскошный дефицитный парфюм «Тет-а-тет», который ей привезла моя мама из Геленджика. Квадратный флакончик с серебристой круглой крышкой мне запрещали трогать, не то что нюхать. Бабушка пригрозила мне такой страшной карой, что я, вообще-то довольно смелая по натуре (таскать яблоки из сада бывшего танкиста ДедГены - это ли не верх храбрости) ни разу не нарушила запрет. Я придвигала стул к трюмо, садилась, засунув шаловливые руки под попу, и читала «Москва-Париж» на этикетке.
⠀
«Москва-Париж»... Раз в году, на свой день рождения, бабушка брала духи с трюмо, проводила пальцем по гладкому боку, открывала крышечку, прижимала подушечку указательного пальца к горлышку и опрокидывала флакончик. Потом мазала запястья и терла их между собой. Она надевала лучшее платье, накидывала на плечи платок с розовыми пионами и уходила гулять по деревне. Это был ее день рождения. Она шла по чёрным угольным улицам Киселевска с лицом таким одухотворённым, словно не было вокруг этой беспросветной нищеты и копоти, не было грязного водостока, забитого консервными банками и бутылками, не было покрытых жирной пылью клёнов, не было тощих собак с поджатыми куцыми хвостами. А был вокруг Париж. Эйфелевыми башнями высились опоры ЛЭП, Триумфальной аркой раскинулся пролёт разрушенного Дома культуры, Елисейским полями казалась заросшая полынью и борщевиком Альпийская улица.
Бабушка шла, красивая, улыбающаяся, светлая. И позади неё оставался шлейф абсолютного счастья, такого же невиданного в этих забытых богом краях, как и ее заморские духи.
⠀
Все остальное время духи стояли на полочке, и бабушка брала их в руки лишь для того, чтобы стереть с них пыль. Она хотела растянуть аромат на всю жизнь... чтобы вот так раз в году вдыхать счастье. Редко, мало, но с таким наслаждением.
⠀
А потом бабушка заболела. Рак. Неоперабельный, без надежды на исцеление. С тех пор как смертельный диагноз стал частью ее жизни, каждое утро бабушка начинала с того, что брала духи, наносила их щедрыми порциями на запястья и шею, причёсывалась и красиво одевалась.
И чем хуже ей становилось, тем сильнее от неё пахло островными мандаринами и высушенными на солнце прованскими травами.
Последние дни бабушка не вставала. Не было сил на на наряды, ни на прически. Почти опустошенный флакончик стоял на тумбочке возле кровати, она тянулась к нему высохшей прозрачной рукой, капала на запястье и вдыхала с таким наслаждением, словно бы напитывалась самой жизнью. Однажды она проснулась рано утром, пошатываясь, подошла к трюмо, расчесала волосы и накрасила губы. Достала из шкафа самое красивое платье, которое когда-то было по фигуре, а теперь казалось совсем огромным. Накинула на плечи шаль. Бабушка подошла к трюмо и вынула из-за под зеркала смятую и затерянную картинку с Эйфелевой башней, которую когда-то давно вырезала из журнала. А потом вылила на себя последние капли духов. И долго-долго с таким задумчивым счастьем на смотрела на улицу, словно за окном был Париж. Надеюсь, она видела Париж...
***
Никто из нас не знает, сколько капель во флаконе нашей жизни. Но в одном я уверена - счастьем должен быть пропитан каждый день. И тогда, когда флакон опустеет, ты ощутишь, что ни одна капля не была пролита зря.