Если сейчас отматывать назад и думать о том, как могло сложится по-другому, то получается, что выбор был. Наверное. Но его не было на самом деле.
Андрей часто крутил это в голове потом. Переставлял паззлы, размышлял, снова и снова вспоминал, чувствуя себя так, словно ходит в поисках пропавшего щенка по соседским дворам, но даже спросить не у кого. Нет никого.
То лето было одним из лучших. Яркое, как пластикое кресло на карусели, такое же лаково блестящее, тёплое, чуть пыльное и очень ласковое наощупь. Можно было залезть в него и заснуть. Или крутиться и плеваться из трубочки, смастеренной из японской шариковой ручки, и задницей ощущать, что мир незыблем и прочен. Такое было оно, это пластмассовое сиденье на "Ромашке", основа и опора, вечная, яркая и толстая пластмасса, которую, как ни гни, не согнешь, не сломаешь, просто сил не хватит.
Странные вещи держат шаткий мир подростка в равновесии, придают ему силу, поддерживают и питают. Расскажи кому Андрей про это оранжевое сиденье на карусели в городском парке, второй ряд, с пятном краски на спинке, его засмеяли бы, наверное. Он не рассказывал, но, зажмуривая глаза, видел его, чувствовал уверенную теплоту, царапинки, массивность и плотность, трогая которую, он был спокоен и ему было хорошо.
И как она взяла и треснула, эта уверенность, это простое пластиковоее кресло из парка, словно державшее на себе всё мироздание, но уставшее в какую-то секунду. И всё полетело, посыпалось, раскромсалось трещинами и сколами... И перестало быть летом, теплом, миром.
Андрей открыл глаза. Ольга была рядом, настоящая, дышащая, его Олька. Нет, не его, но это неважно. Она была, не пропала, не приходили его письма назад с пометкой "адресат отсутствует", не метался он по комнате, не уходил в отчаянии в пески за краем посёлка и не вглядывался в тёмную воду карьера, в надежде увидеть ответы на свои вопросы. Она была.
А тогда — да, тогда их компания распалась. Сначала усилиями родителей, учителей, наверное ещё чьими то, а потом они просто выросли. Судьбы их сложились по-разному, и в этом тоже не было противоречия, а была, как считал Андрей, неумолимая рука судьбы.
"Да и ладно, — думал он после — детский сад же, а не эмоции. Я совсем не нужен был ей, она, может, и не видела ничего. Всё смотрела на своего Дартаньяна, ничего кроме него в целом мире не замечала, а вот теперь и нет его... "
Сашку убили в 98, когда он уже прочно увяз в одной из криминальных группировок, приезжал пару раз домой, мама рассказывала, был совсем как бандит, ничего не осталось от книжного правильного мальчика Тимура, а от Дартаньяна и подавно, только взгляд, серый и бесстрашный.
Убили его в сентябре, а узнали всё только после нового года, кто то рассказал про разборки, и про то, что выкосили часть группировок под корень в тот год.
Боба, он же Борька Шнырев, он же Борис, с ударением на О, жил где-то рядом, но это вряд ли была жизнь, в подвале собственного дома, квартиру в котором у него отжали чёрные риэлтеры несколько лет назад. С ним Андрей виделся редко, но всегда помогал, то деньгами, то продуктами. Боба стал философом, жил покорно и идейно бомжом, и даже шутил по этому поводу. Грустно шутил. Переселяться к Андрюхе отказался категорически.
Олю родители спешно пристроили в какую-то спецшколу, в другом городе, сами, говорят, тоже уехали куда-то. Дипломаты, что с них взять, и так вечно были в разъездах. Потом мать вдруг стала невыездной, а отчим всё мотался, ближний Восток или где-то там, в общем, пропали они всей семьёй с радаров. И хотя Андрей смог достать их адрес, письма возвращались нераспечатанными. Всё это было давно. Оранжевое кресло на карусели треснуло и отломилось. Невозможно было сидеть на нём. Даже смотреть было неприятно, острые края ощетиненно торчали, предупреждая: даже не думай приближаться. Не смей. Всё кончилось. Нет больше спокойствия, только жизнь, и оттенок у этой жизни был совсем другой.
Когда именно произошёл фатальный сбой их реальности, Андрей знал точно. Тем летом, в один августовский проклятый день. Часто, просыпаясь, Андрей думал о том, как пошла бы жизнь, не спали всю их детскую авантюру соседка сверху.
Баба Шура, которой не должно было быть дома, и которая вернулась внезапно и спутала все карты, переполошила всех, заложила родителям и события покатились со скоростью дурачка на самокате, забывшего про тормоза.
Просто шалость, ерунда, и не будь рядом никого из взрослых, все кончилось бы хорошо. Наверное. Дурацкая соседка, которая ничего не поняла, и не поняла даже, что изменила жизнь им четверым настолько, насколько невозможно и специально спланировать, если очень захочешь. Все подняли хай, все переругались. Саня чуть не загремел по несовершеннолетке, Олю мать с отчимом спешно увезли из города, Андрея два месяца водили к психологу и в итоге он переехал с родителями в другой район. Боба остался, он был ботаном и из семьи интеллигентных питерцев в пятом поколении, и немедленных последствий избежал. Но жизнь уже переключила стрелку, и началось движение под откос. Из-за дурацкой шалости. Сиденье сломалось. А карусель не остановили. Просто цепочкой завесили оранжевый обломок, то, что осталось от уютного пластмассового кокона.
Когда Ольга, худая, голенастая, с пистолетом в руке, в пропыленном экипе, и, внезапно, ещё и красивая, вдруг возникла позавчера в его жизни, Андрей и представить не мог, что всего через тридцать шесть часов они будут стоять на пыльном растрескавшемся асфальте того самого двора в том самом году и смотреть на самих себя.
Да, вот так вот резко и невозможно. Четыре четырнадцатилетних раздолбая, до сблёва крутящиеся на четырехместной облезлой до вороненого железа дворовой карусели. Три мальчика и девочка. Замышляющие шалость, которая изменит их жизнь.
— Надо просто задержать бабу Шуру, - вполголоса в двадцатый раз повторила Ольга. — Это наиболее простой способ воздействия на ткань реальности. Смещение временной рамки.
— Да понял уже, — терпеливо повторил Андрей, — Боба у подъезда страхует, если что – не даст ей войти. Я не понял только, что это за техника такая…
— Тебе какая на хрен разница? – Ольга (язык все ещё не поворачивался назвать ее Олькой) не отрывала взгляд от собственной фигуры на железной повизгивающей крутилке, — важнее, что мы можем все изменить…
— Да что изменить то? – взвился Андрей, — Сашку оживить? Ты другая станешь и Боба квартиру и здоровье обратно получит? Прям вот так вот?
Он демонстративно щёлкнул пальцами перед ее носом и тут же почувствовал боль в локте.
— Ещё раз так сделаешь, руку сломаю, — спокойно сказала она. Помолчав, добавила, — Она вернулась сразу, а должна была уйти минимум на полчаса. Зачем она вернулась?
— Загадочка! Про утюг вспомнила? — зло сказал Андрей и сплюнул. Происходила какая-то хрень. Они трое находились в самом настоящем прошлом, и он подозревал, что это либо кукушка у него уехала надолго и накрепко, либо Ольга и в самом деле связалась с какими-то запредельными силами. В обоих случаях ему оставалось только кивнуть и делать что скажут. Что будет, если все получится, он представлял плохо. Исчезнут они как в кино? Или станут другими? И как это будет выглядеть и ощущаться? Да и будет ли кому ощущать?
— Три минуты, — Оля спрятала часы в сумочку, встала и расправила по-идиотски сидевший на ней сарафан. Впрочем, её ноги даже с такой одеждой смотрелись волнительно, и Андрей заставлял себя периодически отводить от них взгляд.
– Бобик на исходную, Андрэ за угол.
Баба Шура тяжело прошаркала мимо него буквально через пару минут. Он заранее двинулся в сторону магазина, неторопливо, чтобы она обогнала его, и дальше пошел следом. Ольга щелкала набойками босоножек где-то сзади.
«Зачем же она вернулась домой? Что могло пойти не так? И как мне её задерживать? Руками прям держать, драться с ней что-ли?» думал Андрей, вышагивая следом за пожилой женщиной. И внезапно почувствовал себя иначе. Оля предупреждала, что временной сгиб можно ощутить легко, важно только понять, что это он. Время словно загустело, стал студенистым воздух, шаги будто тяжелее стали, и ноги замедлились, чувствуя сопротивление. Солнечные зайцы на асфальте вдруг вспыхнули ярко-ярко и тут же Андрея бросило в пот.
— Шура! – расслышал он истошный крик какой-то женщины и мельком сразу вспомнил и ее, из другого подъезда, то ли Таня Петровна, то ли Тая, звали ее местные забулдыги, она гоняла их, чтобы не пили на скамейках и шли за гаражи. – Шура!! Ярик на подоконнике! Я думала ты дома!!
Он оглянулся на их панельку в гуще зелени, взгляд метнулся на седьмой этаж и сразу выхватил рыжую шевелюру бабышуриного четырехлетнего внука Ярослава, который стоял на подоконнике раскрытого окна и с интересом смотрел вниз.
«Не может быть! Не падал же никто из окна…» успел подумать Андрей, а женщина уже неслась обратно шаркающей прытью, задыхаясь и колотя пустой сумкой по подолу длинной шерстяной юбки.
— Андрэ! Бобик! – скомандовала Ольга на бегу, но он уже сам сообразил, что надо торопиться. Тридцать метров они преодолели как заправские спринтеры. Боба уже грозно вылезал из-за подъездной двери, выставив грязноватую бороду, когда Ольга в прыжке отшибла его обратно в тень, а Андрей придержал дверь и дал бабе Шуре забежать в подъезд.
* * *
- Ладно, Санёк, ты уж прости, но мы пошли, - Оля похлопала по гранитной плите, поправила гвоздики и пошла к выходу с кладбища. Андрей вздохнул и побрел за ней. Она была в джинсах, но он снова никак не мог оторвать взгляд от её ног. И в жарком мареве августа он снова видел его. Сиденье. Оранжевое сиденье на карусели — осталось сломанным и края торчали остро и безнадёжно.
Стоило ли оно того, чтобы менять всё и жертвовать фигуры не глядя? Мысли путались. Не он рулил этой жизнью, а тут вдруг выяснилось, что и не та сила, о которой он иногда думал. Как это можно так просто поместить в голову? За два дня с ним уже произошло больше, чем за всю предыдущую жизнь. Дурачок не просто отпустил тормоза, он сломал их, и ещё не знал об этом.
Всё истории автора - Смотритель маяка