В училище его ждала новая группа, с новым воспитателем – он все-таки перевелся на медицинское отделение. Больше всего из-за этого расстроился физик. Василий Сергеевич был уверен, что он совершает преступление против инженерного сообщества, и вызвался заниматься с ним по субботам физикой дополнительно, в надежде, что после училища, Володя пойдет-таки учиться на инженера.
Учеба на медицинском, на самом деле не особенно отличалась – в программе их обучения все равно значилась поездка на авиабазу, с целью отработки прыжков с парашютом, они также знакомились с устройством космических кораблей – но все же, Володе казалось, что учиться гораздо проще. Анатомия с физиологией давались ему легко. Учебники, рекомендованные по астрофизиологии, он вообще осилил за несколько недель самостоятельно – и уже взялся за разработку проекта по оптимизации системы жизнеобеспечения космических кораблей.
Было скучно. Даже выезд на авиабазу не особенно помог. В прошлом году Володе так и не пришлось прыгать с парашютом – в то время, как отряд отправился на первый прыжок – он был на похоронах. Теперь над ним подшучивали по этому поводу все, кому не лень. В красках расписывали кошмары прыжка. Но на него это мало действовало. Он не боялся. Не то, чтобы совсем не боялся, но гораздо меньше, чем ожидал. Он даже спросил Пушкарева, к которому продолжал ходить на бокс – нормально ли это?
-В твоем возрасте многие не особенно боятся, - пожал плечами Петр Сергеевич, - вот кто в Академии первый раз прыгает – те больше переживают.
Что ж, по крайней мере, Пушкарев не заявил, что он ненормальный.
Больше того, когда их подняли на самолете в небо, а потом открыли люк для прыжков, Володя убедился, что с ним все в порядке. Страх, который до этого мгновения ютился где-то в глубине сознания, вдруг охватил все существо – в ушах застучало, и, конечно же, захотелось вжаться в скамейку, схватиться ногами за пол и остаться в самолете во чтобы то ни стало. Страх вел себя, как обычно. Страх бился в голове глухим набатом, тщетно пытаясь убедить сознание, что задумало оно совершеннейшее безумие. Страх пытался перехватить власть, выбивал уверенность из отточенных тренировками движений. Уступать Володя не собирался, но, впервые за долгое время, сражение с самим собой выходило занятным.
Поднимаясь со скамейки, Володя едва заметно улыбнулся – все-таки он нормальный. Ему все еще может быть действительно страшно.
А потом, уже на Земле, он осознал, что целую вечность не думал ни об Олеге, ни о Волкове, ни о Маринке. И даже мысль о том, что он никогда больше не увидит Елизавету Николаевну, на время прыжка перестала его терзать. И он тут же пожалел, что на авиабазу их отправили всего на неделю.
Как только они вернулись в училище, с новой силой вспыхнула и обида на Олега – хотя он упорно не признавал эту обиду даже для себя самого, тем более никогда не высказал бы ее Олегу; и чувство вины перед Маринкой. Он давно, очень логически выверено, пришел к выводу, что ни в чем перед ней не виноват. Скорее – она виновата. Поэтому за все время, прошедшее с их ссоры он не написал ей ни одного сообщения. Но все же его не покидало тревожное чувство, будто что-то он сделал неправильно. Это чувство не покидало его, заставляло снова и снова мысленно перебирать все встречи с Маринкой – но никаких ответов он так и не находил. Поговорить на эту тему было не с кем. Правда, был Колька Стратов – но Колька днями сидел за учебниками, зубрил, и в будни и в выходные – даже на спортивные секции, кроме обязательных, не ходил. Да и едва ли Колька хоть что-то понимал в девушках.
Как-то в ноябре, Володя пошел в увольнение. Зачем оно ему, он плохо представлял, но, тем не менее вышел из автобуса на Набережной, перешел по мостику реку, зашагал сначала по тротуару, а затем по петляющим вдоль реки тропинкам, двигаясь в том же направлении, в котором почти год назад они шли вместе с Волковым.
Он не очень надеялся кого-то здесь найти, но на небольшой полянке сидел Клим со своей компанией. Компания, правда, изменилась и увеличилась. Клим был одет в явно новые джинсы и куртку, неряшливо отросшие волосы сменила стрижка.
Трое ребят, которых Володя помнил с прошлого года, были на месте, но появилось еще четверо – помладше – одному был на вид лет десять или одиннадцать, остальным около тринадцати.
-Явился, - буднично сказал Клим, будто они виделись только вчера, - ты один, без друга?
-Один, - пожав плечами, отозвался Володя.
-Тем лучше, - Клим поднялся на ноги, - зачем пришел?
Володя задумался на пару секунд, потом сказал:
-Без понятия.
-Хочешь, подкину вариант подзаработать? - предложил Клим.
-Нет, спасибо.
-Ну, и дурак. У нас все законно, между прочим. Смотри.
Клим протянул ему телефон. На экране горела стрелочка видеозаписи. Володя включил ролик – там, мальчишка лет тринадцати перебирался через реку по подвесному мосту, цепляясь руками за невидимые на экране выступы.
-Такие ролики продаются лучше, чем пирожки, - хмыкнул Клим, - посмотри, там еще есть.
В других роликах тоже были записи различных трюков – в основном сделанных на стройках и высотных зданиях.
-Или сильно круто для тебя?
Володя с минуту размышлял. Разумеется, он осознавал все минусы способа заработка, предложенного Климом, но он вдруг вспомнил прыжок с парашютом, вспомнил страх, на несколько минут освободивший его от всех мучительных мыслей. Если карабкаться на небоскребы без страховки, наверняка будет даже страшнее.
-Идет, - сказал он, возвращая телефон.
Мысль о том, что рисковать своей жизнью за деньги – глупо, некоторое время не отступала, но Володя отвязался от нее встречным вопросом – а кому нужна эта его жизнь? Кто из-за него будет переживать?
Так у него появились деньги. Которых хватило на телефон, ни в чем не уступающий компьютеру, на одежду (в форме в роликах едва ли следовало сниматься), на развлекательные центры… в общем, на что угодно. А еще он лазал на подъемные краны, карабкался на стены строящихся многоэтажек, перебирался с одного здания на другое по тоненькому тросу – и на некоторое время из его сознания исчезали мысли о родителях, Видове, о куанах, которых он оставил, о капитане Тарасове, который погиб, он переставал думать об Олеге, о Маринке, не скучал по Сережке Волкову… Оставался только пульсирующий в голове страх и цель, до которой необходимо было добраться…
Он пришел в себя в больнице. Голова кружилась и раскалывалась от боли одновременно – а когда он попытался пошевелиться – болью отозвалось все тело – каждая мышца и каждая кость.
Володя закрыл глаза, попытался вспомнить: заброшенное здание… стены, крошащиеся от старости, пальцы, немеющие на морозе, внезапно выпорхнувшая птица… Вероятно, он свалился с десяти-двенадцати метров – на арматуру и битый кирпич – не очень понятно, как остался жив.
-Сотрясение мозга, перелом пяти ребер, ключицы, проникающее ранение брюшной полости… - перечислил доктор его травмы.
-Все-таки арматура? – сухо поинтересовался Володя.
-Да. Как сейчас себя чувствуешь?
-Неплохо, - отозвался Володя.
Все болело, но, учитывая, что он должен был быть мертв – грех жаловаться.
-Если станет слишком больно, то позовешь медсестру, - произнес доктор и вышел.
Остался только Пушкарев. Присел на стул рядом с кроватью.
-Будете ругать? – поинтересовался Володя.
Петр Сергеевич пожал плечами:
-По-моему, уже поздно. Знаешь, я тобой восхищался.
-Неужели? – парень поморщился.
-Ну да. Мальчишкой ты остался без родителей. Бог знает, где тебя носило. В такие истории попадал… Легко мог бы обозлиться, или все свои неудачи свалить на злодейку-судьбу – много кто так поступает, а у тебя, как ни у кого, есть повод… Но ты так не делал. И я думал – вот у парня характер…
-А оказалось, что ничего подобного, - понимающе хмыкнул Володя.
Он быстро понял, к чему ведет Пушкарев.
Тот пожал плечами:
-Ты умный парень, Володь. Так что ты не случайно оказался на том пустыре. И ты не размазня, чтобы тебя можно было заставить, уговорить. Ты сам туда пришел. Сам полез по этому дому. Хотя знал, чем все может закончиться. Видимо, тебе было плевать. И у меня только один вариант – почему тебе было плевать. Ты, все же решил сдаться, начал себя жалеть. И повод есть – все тебя бросили – Волков, Олег… кто еще? Девушка?
-Не ваше дело, - хрипло сказал Володя и уставился в потолок.
-В принципе да, не мое, - согласился Пушкарев, - просто решил убедиться, что ты в курсе, что это называется трусостью.
-Я не трус, - возразил Володя.
-Да. Ты всего лишь мальчишка, из которого пока не понятно, что выйдет. И в этот раз ты поступил, как трус. Хочешь поспорить?
-Хочу. Трус не полез бы на стену.
Петр Сергеевич слабо улыбнулся, поморщился и, отведя взгляд от Володи, проговорил:
-Двадцать лет назад, когда я был в рейсе, мои жена и двое детей разбились на самолете. И когда я узнал, то перевелся в оперативную группу по борьбе с космическим пиратством. И никто, из тех, с кем я работал не заподозрил бы меня в трусости – я в такие заворухи лез… Но это было не от смелости. Просто я не хотел жить. Я искал смерти, и это было трусостью – независимо от того, как выглядело.
Володя помолчал, потом тихо сказал:
-Я не собирался умирать, - он поморщился, - просто… мне нравилось рисковать…
-Если тебе нравится рисковать - поступай в Академию, как твой друг Волков, - возразил Пушкарев, - ваши эти развалины по сравнением с Открытым Космосом - плюнуть и растереть.
Володя лишь неопределенно пожал плечами и принялся увлеченно рассматривать дверь за плечом Петра Сергеевича.
-То есть духу признать очевидное, пока не хватает, - подвел Пушкарев итог, - Ладно, - он тронул Володю за плечо, - выздоравливай.
А потом просто ушел.
И этим добился гораздо большего, чем если бы остался и продолжил спор. Если бы он остался – Володя бы с ним не соглашался, он изобретал бы новые аргументы – а теперь в этом не было никакого смысла. Спорить было не с кем. Тем более, что Пушкарев был прав.
Володя вдруг вспомнил, что читал где-то – «чтобы осознанно подвергнуть свою жизнь опасности, необходима смелость; но чтобы изо дня в день жить обыденной жизнью, одной смелости не достаточно – здесь необходимо мужество особого рода». Он не знал, где это читал – он закрывал глаза и видел перед собой эти слова, представлялось место на странице, где он их читал – но когда это было… Наверное, довольно давно. Тогда эти слова показались ему глупыми, теперь, оказывается, он до них просто не дорос. Очевидно, в нем было мало того «мужества особого рода».