Я очень любил бабушку и дедушку со стороны папы. Они всегда приходили и были ласковы со мной. Иногда, может быть, чересчур. Впрочем, "сюсюканьем" называла моя мама их отношение от того, что не доверяла. А может быть - завидовала, так не принято было обращаться с детьми у нее в семье.
Но я и сам мог как-то понять, что что-то не так. И однажды столкнулся с тем, что доверие штука очень непрочная.
По порядку.
Мой дедушка, ЛОР-врач, прошедший войну, очень обаятельный человек, способный во дни тотального советского дефицита достать любой продукт в магазине, обещал мне, что больно не будет.
Совсем. То есть я просто приду туда, куда он скажет, войду в этот кабинет, обложенный белой кафельной плиткой, сяду на кресло и открою рот. А дальше меня спокойно лишат аденоидов и на этом все.
Я, пятилетний, верил ему безоговорочно. И меня совершенно не смущало, что он любил показывать мне свои инструменты, когда я приходил к ним с бабушкой в гости. Может быть другой бы и задумался бы, глядя на эти блестящие изделия из стали слушая описания, которые давал дедушка, но не я. Я ему верил и эти красивые и загадочные инструменты с длинными названиями казались мне не орудиями пыток, а волшебными и красивыми (хищно красивыми) проводниками в мир медицины.
А дальше начинаются мои фантазии. Пусть меня поправят знатоки и коллеги, но я не запомнил почти ничего, а опишу только то, что отрывочно возникает в моей памяти.
Пока я ехал, некое напряжение у дедушки с бабушкой, привезших меня в Педиатрический институт, считывалось, поэтому я уже стал напрягаться. Постепенно все больше и больше. Даже переспросил, будет ли мне больно. Выяснил, что не будет, но на этот раз не успокоился. Тревога стала нарастать.
Поэтому, когда я зашел в кабинет, достаточно большой и увидел кресло, на которое мне предложили сесть, то засомневался. Но было поздно. Меня без долгих слов на него посадили. Заставили раскрыть рот. Нет, пожалуй, попросили. А дальше точно не помню: держали, привязали? Единственное, что я помню, что мне чем-то опрыскали рот, взяли один из любимых дедушкиных инструментов и стали мне что-то делать. По-моему, во рту.
Боль была такая сильная и неожиданная, что я кричал так истошно, что когда уже сам поступил в Педиатрический институт, думал, что меня узнают и скажут, что это тот самый мальчик, который так орал! Я кричал, меня не отпускали, кровь заливала меня, я хрипел, кашлял, задыхался, медики продолжали делать свое дело. Как водится, мне казалось, что это бесконечная процедура.
Но она закончилась. И я совершенно не помню, что было дальше. Более того, сколько бы я не пытался это все вспомнить в бОльших деталях на своей психотерапии, ничего не получалось. Я обнимал мальчика, я защищал его от всего того, чего он боялся. Я сам стал врачом-психотерапевтом.
А смог рассказать это только сейчас. Когда события в окружающем мире достигли того напряжения, которое я испытал тогда. И наоборот, не я помогаю этому мальчику, а он мне сейчас. Он прошел сквозь предательство близких и испытание болью и страхом и он сейчас и есть я!
И я хочу сказать спасибо Боре Пинскеру за это. Обнимаю.
