Совпадение имен персонажей с ныне живущими людьми - СЛУЧАЙНО и являются плодом воображения автора, пытающегося выдать желаемое за действительное, либо когда то услышанное им в разговоре с друзьями......
Выходить совсем не хотелось, ну вовсе не было никакого желания, не хотелось шевелиться, хотелось дремать и дремать. Было так сказочно влажно, тепло и сытно, кто-то снаружи пел мне песенки и гладил по голове, что даже подумать о выходе наружу я себе запрещал.
Но в один, самый неподходящий момент крепкого сна, какая-то неведомая сила разбудила меня и стала выталкивать и тащить к выходу, не дав досмотреть прелестный сон из белых облаков. Влекла туда, где очень неприятно и резко воняло хлоркой и ещё какой-то гадостью, горел яркий слепящий свет, туда где мама страшно стонала и плакала.
Меня схватили чьи-то цепкие сильные руки, больно схватили, но я не заплакал и не закричал, а грубые руки все тянули и тащили меня к свету, сопротивляться уже не было сил - но я вырвался из цепких пальцев, державших меня, и повис в двух сантиметрах от кафельного пола на своей же пуповине, раскачиваясь из стороны в сторону.
Пьяная акушерка не смогла удержать меня влажного в своих корявых лапищах, скользкого от крови.... Мама, видя это, закричала от ужаса... А я, красный от злости, жёлтый от родовой желтухи, выпал из липкой дрёмы, от света и запаха, зажмурив глаза, настырно молчал, не издавая ни единого звука, я видел свет и ничего более.
«Свет, я вижу свет! Он нам укажет путь на небо. Я давно на небе не был».
Александр Розенбаум «Еврейский казак»
.... Меня подхватила молоденькая медсестричка, пахла она намного приятней и звучала веселее акушерки. Она стукнула меня мягкой ладошкой по попке - и вот тут я заорал, заорал по-настоящему, на всю Ивановскую, пытаясь донести до всех свое появление и недовольство насильственным переселением в резервацию больших, белых и грубых людей.
Акушерка молвила: «Вот это голос, вот это крик прям, как Вождь Краснокожих орет, директором будет или Шаляпиным»..... Момент перерезания пуповины, которая меня спасла от жёсткого падения на каменный пол, я совсем не помню, но вот запах хлорки отложился, записался в подсознании на подкорочку, и ненавидим мной по сю пору. Потом мне связали руки и ноги пеленками, надели шапку, закутали как мумию Рамсеса второго. Стало теплее, но менее вольготно. Там, откуда я пришел, было лучше. Потом поднесли к мамкиной титьке и я, насосавшись молока, заснул, согласившись жить по моим правилам, в этом их жестоком огромном мире.