Ни у Лины ни у Миры нет опыта общения с людьми такого толка. Поэтому ответы Художницы звучат для них, как приговоры - без смягчающих обстоятельств.
Вдруг раздается телефонный звонок, Художница берет трубку и закатывает глаза: "Симочка, как хорошо что вы мне позвонили.... конечно могу - какие у меня могут быть дела...."
Она делает пиратское движение рукой по горлу, наматывает телефонный провод на руку и уходит говорить в соседнюю комнату.
Лина сразу спрашивает меня с укором, почему я их раньше не познакомил, она такая интересная и насыщенная, как никто из наших знакомых.
Я даже и не пытаюсь возражать: Художница, несомненно, характер.
Лучше всего быть ее способным учеником.
Стен прогнозирует вслух, что у нее есть какой - то скрытый порок, который не позволяет ей показывать себя публично.
Мира, должно быть, и раньше слышала похожие речи из его бледных уст и пресекала их как делает и сейчас: "Тебе нужно бы отправиться в этнографическую поездку по другим штатам, еще не соединенным. Ты найдешь там столько различных форм жизни..."
Чтобы прекратить заспинные обсуждения хозяйки, чьим гостеприимством мы пользуемся и чье пиво лакаем, я завожу рассказ про те времена, когда ей приходилось работать за прилавком.
Посмотрев на прикрытую дверь в соседнюю комнату, я полу шепчу заговорческим тоном: «Однажды художница, оставшись без работы по специальности, пошла подработать продавщицей в большой универмаг. Продавать она не умела, но знала как раскладывать товар лицом, что и делала на столах-прилавках таким образом, что товары разбирали быстрее, чем с полок. Ее даже сначала ругали, что она капуша - медленно работает, пока не поняли, что с ее раскладок все просто улетает проданным и предложили ей стать витринщицей. Художнице такое дело глянулось: витрина похожа на инсталляцию, а это почти искусство.
На витрины ее все смотрели и ахали, но почему-то ничего не покупали. Просто перед ними всегда стояло много людей, как будто кого-то там бьют или кому-то плохо.
Я приходил к ней иногда посидеть в витрину во время установки нового.
Однажды случилось ей одевать женщин в купальники, а мне придавать им пляжные позы, если такие есть в природе. Занятие это довольно монотонное, похожее на одевание детей спросонья или раздевание пьяных до беспамятства.
Не знаю уж, но каким-то образом на полу среду купальников, шляпок и полотенец лежал и незадействованный женский тампон. Был он необычной для меня формы, и я его вскрыл. Оказалось, что эта модель была с крылышками для фиксации в нужном месте и положении.
Я, естественно, решил примерить его на одном манекене в купальнике.
Только приладил и отогнул крылышки как было задумано, как меня погнали из витрины, как незваного гостя.
Художнице я ничего сказать не успел.
Витрину открыли на другой день.
Художнице здорово влетело, но продажа женских тампонов такого образца значительно подросла в том универмаге.
В то время и я был безработным, но со значительно длиннее стажем жизни в штатах. Моя безработица волей случая отлично оплачивалась: я тогда работал ночным администратором дома свиданий. Лина крайне не любит, когда я вспоминаю те времена, и уж тем более, когда рассказываю о них вслух. Сегодняшняя история про тампон понравилась Мире и Стену. Возможно, что вьетнамское пиво случилось к месту.
К моему неудовольствию Лина довольно часто подозрительно относится к моим предложениям. Я никогда не думал в глубину о первоистоках этого явления, однако всегда испытываю раздражение, когда с этим сталкиваюсь . Да еще в присутствии других. Вот и сейчас, пока мы сидим за столом вежливо ожидая появления гостеприимной хозяйки, мне приходится пускаться в ненужные объяснения, что никакого подвоха в чернокожей церкви быть не может: если есть сейчас служба, то мы ее послушаем, если будут петь gospel, то это еще лучше. Кажется , мое предложение принято двумя за и одним воздержавшимся, Линой.
Художница появляется со старомодным телефоном и бесконечным проводом в руках. Она извиняется за долгое отсутствие и говорит про обещанные пироги.
Мы говорим почти что в голос, что для пирогов места уже нет, что, может быть, в другой раз.
Она не сердится или делает вид, понимая нам пора уходить.
Мы сердечно прощаемся и обещаем ее «не забывать, раз адрес уже все равно знаете».
Нам нужно пройти по Бродвею около десяти блоков. Мы идем, не торопясь.
Мира все еще не может угомониться на счет Художницы – как это такой талант пропадает в наше время и ни где-нибудь, а в главном городе мира.
Я пытаюсь хоть как-то смягчить краски и говорю, что ее талант есть своего рода ее проклятие. Потому что именно из-за него она не «живет» нормальной жизнью успешного человека – Художница вывалилась из своего континуума.
Мира недоверчиво мне улыбается: «Как это вывалилась? У нее есть земные родственники и друзья, метрики и справки о прививках – иначе бы ее в штаты просто не пустили.»
Мы все смеемся, а Мира продолжает: « Должно быть она еще не нашла своего мецената. «Преждевременные» люди часто страдают во время их биологической жизни, когда они духовно бывают отвергнутыми. Если бы у Винни не было брата Тео, то современный мир был бы лишен очень многого. На ее месте мне было бы безумно обидно – не быть увиденной современниками.»
Мира, должно быть, не сталкивалась с подобными несправедливостями в жизни, она продолжает: « Если нет меценатов в наше время, то смышленых инвесторов разве нельзя ей было найти?»
Хотя разговор происходит между всеми, но после слова «инвестор» Мира почему-то смотрит в мою сторону. Не знаю уж, что Лина рассказывала ей или она сама себе насочиняла, но от ее взгляда я чувствую себя неуютно и невольно принимаю оборонительную позицию: «В свое время мне пришлось потратить значительное количество времени и усилий чтобы помочь Художнице. Я был, может быть, еще похлеще, чем Мира сегодня. Мне казалось, что у людей на глазах пелена – они просто не видят, что перед ними абсолютный гений, а ее незнание местного языка не может и не должно быть причиной ее неприятия. Когда все мои попытки убедить ее написать дюжину работ и устроить выставку-продажу с вином и сыром разбились вдребезги о ее неверие в саму себя, я все равно не опустил руки и решил устроить ее на работу.»
- Она просила тебя об этом или это был мужской альтруизм ? - Лина решила вступить в разговор о времени, когда мы еще не знали друг друга.
- Мне было интересно этим заниматься, потому что и непрофессионалу понятно, что она-явление. Я убедил ее, что берусь устроить ее на работу. Она только смеялась в ответ: «меня на работу устроить здесь невозможно – они же совершенно не понимают , где качество, а где трюкачество.» Я тогда относил ее нервозный смех к естественной реакции на выпитое пиво, но все оказалось значительно серьезней: она совершенно не могла переносить стресса собеседований с потенциальными работодателями. Мы ходили на интервью вместе. Я говорил всем, что я ее агент-переводчик и юридический консультант. Мы приходили куда-нибудь, и как только нас приглашали пройти, она покрывалась пятнами и теряла контроль над своими руками. Ей задавали вопросы, я их переводил на русский и, не дожидаясь ее ответов, отвечал сам. Возможно, что иногда я торопился и отвечал раньше, чем она успевала открыть свой рот, но все равно ей давали пробную работу. Чаще всего она даже не писала пробных работ, потому что была уверена, что ей все равно не будут платить достаточно, или вообще она им не подходит.
Чего мы только с ней не рисовали: и лица знаменитых баскетболистов на баскетбольных мячах и шаржи на президентов на подарочных кружках, собак и кошек на подушках. По сути дела, каждая из ее работ могла бы стать началом популярной линии продукции, но все она делала из-под палки, хотя и хорошо. Надо заметить, что все ее неудачи я переживал больше, чем свои, потому что проигрывал сразу в трех местах: у работодателей, потому что не смог их убедить, у Художницы, потому что не смог ее трудоустроить и самое главное – у себя, потому что терял уверенность в себя и своем могуществе. Нам приходилось проводить много времени вместе в течение дней, когда были назначены собеседования с работодателями. Поскольку многие из артистических студий находятся на Манхаттане, мы поневоле бродили по галереям и магазинчикам, продающим около античный хлам. Вообще-то Художница в то время была довольно замкнутым человеком и говорила исключительно по делам. Но вот в галереях, стоя перед картинами, она оживала.
У нее менялось выражение лица из никакого в отражающее качество увиденного. Как сегодня помню ее смех и комментарий на счет человека-волка бегущего за голозадой красоткой на картине ей знакомого современного московского художника. От нее этого нельзя было отнять тогда как же, вероятно, и сейчас: она чувствовала искусство насквозь не только свое, но и чужое. После всех наших многократных фиасок я стал размышлять, во чтобы такое дельное сублимировать это ее качество...
Мира смотрит на меня немного потерянно.
До нашей церкви еще идти 5 блоков, и я решаю не колебать больше воздух впустую.
- Что же ты хотел сублимировать? – спрашивают Лина и Мира в один голос.
- Музыканты легко сублимируют качество быть похожими на других музыкантов. Когда композитор Бородин помер и не дописал своего Князя, то друзья его из Могучей Кучки дописали за него, и денег не надо было возвращать в казну. Про подражателей, исполнителей песен, всем известно: они в России более популярны, чем оригинальные исполнители. С художниками все намного сложнее, потому что те все на голову индивидуальней других и чтят себя и только себя. Так вот Художница понимала других художников, хотя и не хвалила их вслух, особенно если те были еще живы.
- Что это значит понимала?
- Она могла взять картину, написанную до середины, и закончить ее технически и с тем же настроением, что и оригинальный мастер. В старинные времена существовало понятие «Школы». Знаменитому художнику заказывали расписать какие-нибудь потолки, он брал своих учеников, расставлял из по местам, а сам ходил и правил, если что-то было невпротык. В наше время Сальвадор Дали в преклонном возрасте подписывал пустые листы ватмана за $300 и отдавал их своим ученикам-подражателям. Но написать картину под Дали значительно легче, скажем, чем дописать графику позднего Пикассо, потому что тот был менее предсказуем, но легче узнаваем. Так вот Художница могла прекрасно доделать за кого-нибудь его работу, и все бы сошлось с ответом.
- С каким ответом?
Я смеюсь и не пускаюсь в объяснения про ответ, а рассказываю про Художницу и других авторов: « Мне пришла в голову идея по поводу реставрирования старых и дорогих работ, которую бы она могла делать. Мы нашли в русскоязычной газете объявление и обратились туда. Неважно, что человек сам был реставратором, важно было к нему попасть под любым предлогом, чтобы потом или забрать у него часть его бизнеса или пристроить Художницу к нему на работу. Я вижу улыбки недоверия на ваших лицах, девушки, но смею вас заверить, что сам я был в то время так околдован творчеством Художницы, что просто считал себя обязанным открыть глаза всему миру на такое и, может быть, еще и самому заработать. Когда я рассказал ей свой план действий, она очень смеялась надо мной и говорила, что никакой русский реставратор ее на работу не наймет, потому что она лучше его любую работу отреставрирует – а он что будет делать? Я ей пытался объяснить, что именно это и надо ему доказать, и ее возьмут на работу. В ответ на это она зашипела « Я буду пахать, а он будет деньги заказчиков за меня получать? Это есть откровенная эксплуатация чужого труда, его, кровопийцу, нужно просто прибить за такое».
Не помню уж, по какой причине этот ее всплеск об эксплуатации человека человеком я не воспринял серьезно и стал претворять свой план в жизнь.
- Так она же тебя не просила ни о чем, или я что-то пропустила?
- Конкретно она никогда и ничего не просила, потому чтобы просить что-то, нужно в первую очередь сформулировать для себя, что просить. Я думал, что знал лучше, чем она сама, что ей надо. Мы купили прилично потрепанную копию со знаменитой картины, и я хотел поехать с ней к реставратору для наведения мостов. Художница безумно оскорбилось на мое такое желание, когда она сама по ее словам отреставрирует мне эту картину быстро и за бесплатно. Помню, что я был не тактичен тогда и смеялся как безумный от ее предложения, но потом мне просто стало тошно от ее глупости.
- За своим обеденным столом она вовсе не выглядела такой уж дурой.
Наверняка с годами она поумнела и не померла. Мы пробили ей эту работу, но довольно скоро поняли, что кроме мастерства в деле реставрации нужно недюжинное здоровье: Художница от всех этих спиртов и растворителей стала страдать каким-то сухим кашлем и чесаться. Я наведывался к ней в середине срока исполнения работы, чтобы сдвинуть ее с точки замерзания. Русские художники определенно отмеряют время только им одним известными способами и поэтому никогда у них ничего не сделано в срок. Я приезжал к ней ни как какой-нибудь менеджер с криками и воплями, что мы потеряем клиента, а как нормальный человек: с печеньем, фруктами и бутылкой сладкого вина. Интересно было заметить, что она и не догадывалась, что мой интерес и участие едва ли могли бы быть выраженным только принесенными вкусностями: я просто не знал, как такое можно было выразить иначе. Она все принимала очень сердечно и начинала носиться на кухню и обратно как челнок в прядильной машине. После первых обменов приветствиями и поедания приличия ради все равно чего я спрашивал, удалось ли ей найти подход к выполнению последней работы.
Автор - писатель Илья Либман / другие книги писателя Ильи Либмана доступны по ссылке: https://zen.yandex.ru/libman
#штатные записки