2. Они, две наших дочки, выпорхнули из наших рук в большой мир, где мы с женой уже ничего не могли. Он, этот мир, был сильнее нас, и страшнее тоже. У старшей всё образовалось более-менее, но вот Варя...
ОНА.
Она отличалась изрядным упрямством. Это когда по глупости выбрал заросшую, в выбоинах тропу, и продолжаешь идти по ней, как будто так и надо, а рядом тянется прекрасно вытоптанная, милейшая дорожка... Но Варя не должна подавать виду, что ошиблась, нет! Она будет продолжать идти по той, корявой тропе, спотыкаясь, падая, но не допуская и мысли, что она не права. И не желает она никого слушать! До конца дойдёт и докажет всем, что не ошиблась! Вот только конца у той дороги нет, потому что каждый поворот на ней заведомо неверен и не исходить тот путь до конца времён. Только если очнуться. И вот на этой самой тропе она встретила его, Гошу.
Ничего особенного. Ну, встретились, и встретились. Одинокий, не имеющий ничего за душой Дед Мороз в пропотевшей ватной бороде (разумеется, в душе великий артист и закидоны у него соответствующие), встретил свою Снегурочку. И совсем не внучку.
Она тоже была одна. Не потому, что была Страшилой из книжки Волкова, просто она пыталась найти такого, который бы ее устраивал. Хотя еще абсолютно не знала, кто ее устроит. У неё уже была первая, неудавшаяся попытка. И пара летних душных ночей потом вдруг материализовалась в виде сына, то бишь, моего внука. И она тогда, единственный раз в жизни, попыталась оправдаться за свой выбор.
- Мама! Он - воспитуем!
Но не воспитуем, нет. Сбежал.
.....
Ну и ладно, ведь мы ничего не могли больше. Как и в случае с той птичкой, которая устроила себе гнездо в железной печке моей недостроенной бани. Мы - я и этот внук, зашли туда весной, чтобы продолжить строительство. И меня сразу удивил хламовник внутри камней, уже уложенных в печке. Но это был не хламовник, а гнездышко, с любовью созданное из листиков и травинок. Пять яичек лежали там.
Птичка сначала металась под потолком, потом исчезла. Но я чувствовал, что она вернется, сам такой, потому что. И потом старался, насколько возможно было, оградить ее от громких строительных звуков. Но визг болгарки, когда я пилил кирпичи для стенки, отделяющей парную от предбанника, она уже не выдерживала, и тогда я был обязан пойти ей навстречу. Как всегда в жизни.
Сначала заставил внука сидеть и бить на себе комаров, потом складывать их в спичечную коробку. Потом кормить ими малышей. Маловато оказалось. Мы накопали червяков, сам я их, конечно, не пробовал, но решил, что для детей это будет слишком жестко. И мы пошли в лес снимать кору с упавших деревьев. Нарыли там кучу короедов. Уже лучше и мягче, но слишком большие. И я потом резал их, как отдельную колбасу, на дольки, и пинцетом тыкал эти кружочки в ротики детям. И дети активно питались, а мама их, с жирной волосатой козюлей в клювике, сидела под крышей и ждала своей очереди. Поэтому мы, скормив все, что у нас было, уходили, и давали ей возможность проявить свою материнскую любовь и заботу.
Еще раз потом, однажды. Когда я открыл дверь бани, увидел на полу всего двух птенчиков. Остальные, видимо, вылетели через открытый верх. Ну, взял их в руки (они не сопротивлялись), и вынес на солнышко. И вы знаете, каждый из них, взлетая с руки, чирикнул мне что-то! Но я, к сожалению, не понял, что они мне говорили. Тупой, значит.
Это было небольшое лирическое отступление, необходимое для того, чтобы вы поняли, ЧТО значат для меня ВСЕ дети и внуки. Вернусь к ним ещё.
.....
- Ты этого достойна! - втирал ей Гоша, рисуя Варе их будущее при помощи своей инвалидной фантазии.
Чего этого, Гошенька? Чего конкретно-то?
Он теребил свою косичку, что болталась сзади, как изломанный мышиный хвост, и гордо задирал подбородок. Он не желал мне, ограниченному, отвечать.
И она решила, что будет верить ему и в него. Она зачем-то научилась не сдаваться. Хотя это само по себе не плохо. Но сдаться - не значит проиграть. Просто отойти на прежние позиции, пересмотреть свои действия, и вернуться в атаку. Она так не могла, поэтому постоянно проигрывала. А мы, как могли, атаковали за нее.
Начало