июль 1903 года
С мая тетка моя, Мария Васильевна, безвыездно жила на даче. Сдав экзамены и клятвенно пообещав куратору, что кончу метаться и за лето определюсь со специализацией, и я перебрался к ней – наслаждаться тишиной и свежим воздухом. Отец мой наезжал редко — был занят по службе и благотворительным делам, коим после смерти матушки посвящал себя целиком. Общих увеселений мы с теткой не жаловали. Я развлекался чтением и долгими прогулками.
Речка тут была так себе — с топкими берегами, заросшими высокой травой и густыми кустами. Но было одно славное место, где две стоящие рядом березы клонились низко к воде. Улегшись на ствол, можно было наблюдать облака. Оттуда была видна соседняя усадьба, и сегодня утром я угадал там движение. Через открытое окно первого этажа доносились робкие звуки расстроенного пианино. Кто-то одним пальцем осторожно трогал клавиши. И старое пианино также неловко и смущенно выдыхало нежную мелодию рождественской песни.
Вернувшись домой, я застал отца — он, оказалось, привез нам соседей.
— Михаил Борисович, разрешите представить — мой сын Владимир. Студент, будущий врач. — Мой отец уже держался с доктором Розенталем как добрый друг.
— Похвально, похвально, — улыбнулся доктор, протягивая руку.
Тут в комнату из сада вошла невысокая девушка в светло-голубом платье, с темными вьющимися волосами, убранными в косу, и остановилась за спиной отца, не проронив ни слова. Ее глаза, две влажные черные смородины, настороженно смотрели на нас поверх его плеча. Я поклонился. Доктор обернулся.
— Сонечка… Это Константин Львович, это Владимир Константинович, его сын. Господа, это дочь моя, Софья Михайловна. — доктор ласково тронул дочь за руку. Девушка молча кивнула и вышла из комнаты.
— Господа, прошу нас извинить. В известных событиях Соня пережила сильный нервический припадок. С тех пор не говорит и держится дикаркой…
— Друг мой, — мягко перебил его отец, — не стоит извиняться. Мы горячо надеемся, что ваша дочь поправится.
По дороге домой и за чаем отец рассказал, что Розентали пережили в Кишиневе во время еврейских погромов на Пасху. Выкресты уже в двух поколениях, и они хлебнули лиха — разъяренной толпе было все равно. Бедную Соню едва не затоптали насмерть. И хоть физически она уже была здорова, душевные раны ее затягивались медленно.
Вечером я слонялся допоздна, пытался читать… потом прилег, не раздеваясь, и долго глядел на кружево теней на стене. Нет, сегодня, верно, не уснуть. Даже пытаться не стоит.
Я натянул сапоги и вышел в прохладную предутреннюю сырость. Птицы еще молчали, слышалось лишь сонное бормотание реки, да шорох травы. Я дошел до пары берез, склонившихся над водой, и увидел ее. Соня лежала, обняв березу, и тяжелая коса ее, свесившись, касалась травы кудрявым концом.
Заслышав мои шаги, она повернула голову. И в секунду лицо ее переменилось — в глазах взметнулась тревога. Она соскользнула с березы.
— Софья Михайловна, — я протянул руку, — умоляю, не пугайтесь.
Она бросилась прочь, скользя и путаясь в мокрой траве. Желая помочь, я подхватил ее под руку — она же отчаянно забилась. Из горла ее рвались сдавленные хрипы — будь у нее голос, кричала бы, верно, на весь лес. А когда, изловчившись, я обхватил ее и прижал к себе, она исступленно вцепилась зубами в мое плечо. Борьба и увещевания были бессмысленны, и я запел, баюкая ее, как дитя.
Тихая ночь, дивная ночь… дремлет все, лишь не спит…
Соня крепче стиснула зубы. Я застонал, задышал часто, как она, но не отпустил ее. Я не мог вспомнить слов песни, потому снова и снова повторял первый куплет, пока она наконец не разжала зубы и не затихла, всхлипывая. Тогда я разъял руки и, осторожно погладил ее по голове.
— Соня, простите меня, ради бога.
Я проводил ее, пока она не остановила меня — дальше ушла сама. На следующий день я не покидал своей комнаты — лечил льдом плечо и написал письмо своему куратору, что все обдумал и дерзну взять специализацию по нервным болезням.
Конец
***
🔆Ида Кнайбо | ✍️Надя Азоркина