Юбилей – страшная сила, которая может оставить от писателя рожки да ножки, или одни буквы из фамилии. Магия цифр: как круглая дата, так все бросаются вспоминать, кто такой Пушкин, Тургенев или, как в этом году, Паустовский.
Видела в библиотеке другого региона, как творчество Паустовского собрались в честь юбилея продвигать под соусом семейных ценностей. Кажется, они Паустовского не читали и его биографию даже в Википедии по диагонали не смотрели.
Иное дело мы, его вторая родина, Мещёрский край, где он обрёл себя как писателя. Мы должны постараться раскрыть его искусство видеть мир, его умение видеть необыкновенное в обыкновенном. Его созерцательный гедонизм. Его торфяные озёра, в конце-концов.
Вот мы и постараемся, по крайне мере я и мои коллеги.
А если не получится, то будем наблюдать, как Паустовского закатывают в Есенинский лубок.
Я посмотрела, в этот юбилейный год есть те, предлагают читать книги Паустовского как эталон нравственности, семейной жизни. Наверное, по привычке. А это – один шаг до лубка. Если читать книги Паустовского как книги, то будет видно другое. То, чему он научился в Солотче: искусство видеть мир. Поэтому у Рязани особая роль в праздновании этого юбилея. Правда, в современной критике есть мнение, что рязанские могучие леса и тихие озёра Паустовский научился видеть от безнадёги, ведь у него не было возможности поехать на отдых куда-то ещё в то время. В качестве аргумента приводится его упор в тексте на обыденность и незатейливость наших пейзажей. Может и от безнадёги, пускай. Это совсем не лишает мещёрские пейзажи того, что Паустовский в них разглядел. А вот про обыденность, действительно, не самое лучшее и довольно обесценивающее начало «Мещёрской стороны», ведь он пишет не о личном опыте, как в «Полевой трава», где ОН огорчился, узнав, что едет в безлесье, а потом ОН же порадовался красоте лугов. В «Мещёрской стороне» Паустовский констатирует неброскость Мещёры как факт. Или как общее мнение – и тогда это вполне себе подход к среднестатистическому (в среднестатистическом представлении) московскому читателю. Может быть, он выбрал обыденность как контраст для дальнейшей выразительности. А может это помесь его личного восприятия и общественного мнения. Что стоит за «обыденностью», мы не узнаем. Зато если почитать биографию Паустовского в Википедии по диагонали, можно как минимум заподозрить, что семейными ценностями он не увлекался. А потом можно и аргументы для этой версии найти.
Я – библиотекарь, но с книгами по работе имею дело мало. Больше мероприятия. Книги маячат перед глазами, в руках, иногда на слайдах презентаций, но в голове другое.
А вот дом у меня как у настоящего библиотекаря. Последнее время в нём появляются старые тонкие, часто детские книги. Это советские издания писателей (увы, никаких писательниц), которые пишут про природу или про свой город и регион.
В них шикарные иллюстрации. Я их по иллюстрациям и выбираю. Текст с иллюстрацией – это совершенно отдельное произведение искусства. Чтение такого текста – совершенно иной опыт. Этот опыт открывается взрослым, хотя предназначены рисунки для детей.
Вернее, не так. Рисунки предназначены для тех, кто никогда не видел пейзажей, о которых идёт речь. Рисунки для них работают: формируют воображаемое и ожидания. Создают означающее в ожидании означаемого (велком ту семиотика).
И совсем по другому они работают для тех, кто с этими пейзажами знаком лично. Пейзаж получает четвёртое измерение, обретает завершённость и вместе с тем становится бесконечным.
Да и с текстом, который они иллюстрируют, что-то происходит. Есть идеи, что?
