Любовь Ивановна Рак уже много лет работала лаборанткой в городском роддоме. Всё у нее в жизни складывалось хорошо. Дом – полная чаша, на работе уважают, сын растет послушным - мать радует. Сына Любы звали Жорж. Почему Жорж? Потому что красиво и необычно. Славный малый, он действительно любил мать, хорошо учился, имел друзей, и особенно дружил с девочкой Наташей. И надо было такому случиться, что крепкая дружба Наташи с Жоржем привела к тому, что у шестнадцатилетних подростков вот-вот должен был родиться ребенок. Перепуганная Наташа сумела скрыть беременность. Даже многоопытная Любовь Ивановна разглядела её положение лишь незадолго до родов.
Приняв трагедию молоденькой девушки близко к сердцу, Любовь Ивановна решила помочь. Как-никак она была вдовой прапорщика. Много лет прожив рядом с военным человеком, Люба прошла большую жизненную школу. Прапорщик не раз выходил сухим из воды благодаря изворотливости супруги. Много лет они прожили бездетными и почти потеряли надежду заиметь детей, когда их поздний ребенок Жорж наполнил жизнь иным смыслом.
Но недолго радовался семейному счастью прапорщик, в один пасмурный день взял да и умер. То ли большая ревизия на складах части была причиной, то ли еще что, но сердце не выдержало. Оставшись без мужа, Любушка горевала очень, но смогла справиться с болью. Собравшись с силами, она всю себя посвятила Жоржику. Мальчик подрастал. Никому и ничему на свете преданная мать не могла позволить испортить жизнь единственному, горячо любимому сыну. Как вдруг... озабоченная создавшейся ситуацией, Любовь Ивановна привезла несчастную Наташу к себе на дачу. Вовремя. Начались схватки. Сквозь звуки бравого марша, передаваемого по «Маяку», Любовь Ивановна нет-нет да и слышала жалостливые стоны юной роженицы.
– Так тебе, паршивка, так тебе, – приговаривала Любовь Ивановна, яростно наминая тесто.
Жорж, вынужденный остаться в городской духоте из-за Наташи, закапризничал и, взамен на неудобства, запросил пирожков. Заботливая мать не растерялась. Не тратя времени даром, завела квашню на даче. Как большинство работающих женщин, она умела делать несколько дел разом.
– Зараза, навязалась, – отрывистыми фразами Любовь Ивановна наполняла паузы между стонами Наташи, доносящимися из дальней комнаты, – вот тебе! Захотела моего мальчика охомутать? – Сильные руки месили тесто так, словно руки боксера наносили удары противнику. – И ведь это надо же, а?! Залезла в постель к ребенку, стерва! Хваталась за него! Так тебе!
Она со злостью швырнула упругий ком теста на стол. От сильного напряжения женщина устала. Бесконечные стоны раздражали. Опомнилась, распрямила спину, утерла мокрое лицо. Постояла. Прислушалась.
– Примолкла? Только бы... – она поспешила в комнату, узнать, как обстоят дела, – только бы не... а то с её бабкой хлопот не оберешься. Вырастила потаскушку... майся теперь с ней! - Люба знала, что Наташу воспитывала старенькая бабушка, больше у нее никого не было.
Промучившись весь и ночь, Наташа родила девочку. Ребенок родился очень слабеньким. Любовь Ивановна облегченно вздохнула, грех на душу брать ой как не хотелось!
– Так–то лучше, – одними губами прошептала Люба и занялась делами. Время прошло незаметно. Опытная медичка умела работать быстро.
– Наташа, Наташа...
Любовь Ивановна, управившись с делами, вымыла руки и подсела на край кровати. Она нехотя потрепала по руке забывшуюся девушку. Время безудержно таяло. Тяжелые, припухшие веки бедняжки медленно приоткрылись, мутный взгляд остановился на лице Любови Ивановны.
– Мне на работу пора... – буднично сказала Любовь Ивановна и, будто задумавшись о чем–то, пожевала губами. Про себя она подумала: «Сижу тут с тобой, а Жоржик в городской духоте изнывает, пирожки ждет». – Ты отдыхай, еда в холодильнике, если что... Тут тебя никто не тронет, здесь у нас тихо, – давая наставления, она легонько похлопывала Наташу по руке своей шершавой натруженной рукой. Прикосновение кололо, как слабый разряд тока. – А я после смены приеду тебя проведать. Завтра утром. Пойду я, мне пора...
Едва разлепив иссохшие, перекусанные губы, девушка невнятно пролепетала:
– Любовь Ивановна, – она была так слаба, что её заботливая помощница даже удивилась, когда лицо Наташи сморщилось, и несчастная тихонько заплакала, – а как же мой ребенок? – слово «ребенок» она прошептала со страхом, еле слышно.
Придав своему лицу самое трогательное и скорбное выражение, Люба сообщила тяжелую новость.
– Наташенька, так ведь ребеночек–то не живой родился... – откуда–то взявшиеся сострадание и жалость заставили Любовь Ивановну задержаться у кровати несчастной, – девочка, ты же сама всё слышала... ребеночек не закричал даже...
Бескровное лицо Наташи дрожало, она беззвучно плакала.
– Ты поплачь, поплачь, тебе легче станет, поспи, отдохни. Бог дал – бог взял, тут уж ничего не поделаешь, – и, будто припомнив что-то важное, Любовь Ивановна наклонилась и горячо зашептала, словно опасаясь, что кто–то посторонний мог подслушать их разговор. Колючие глазки загорелись, щеки и подбородок свесились и уродливо исказили распаренное от быстрой работы лицо. Наташа из последних сил вжалась в подушку, но Любовь Ивановна не заметила её слабого движения. – Ну, подумай сама, глупая, куда тебе с ребенком? Зачем он тебе в такие-то годы? Зачем? Калечить жизнь моему Жоржику? – любящая мать сама не заметила, как переменился её голос. – Этого я ни тебе, ни кому другому не позволю! – Любочка выговорилась, постепенно убрала из голоса металл и наполнила елеем, – всё обошлось, всё обошлось, – она по-своему успокаивала девушку, – самое главное, никто ничего не узнает. Всё будет шито-крыто! Я ручаюсь. Через год окончите школу и разлетитесь в разные стороны, как вольные птицы.
Всё. Дело сделано. Положила наспех завёрнутого ребенка на дно хозяйственной сумки. Сокрушенно покачала головой, поджала тонкие губы в одну ниточку и... положила пирожки сверху. Что и говорить, в этом поступке и для самой Любови Ивановны было что-то отталкивающее, но у бедной женщины не было другого выхода. Посудите сами. Не везти же лакомство для любимого сына в авоське? И потом, Люба же не просто положила пироги на ребенка, она заботливо укутала их в меховую зимнюю шапку и завязала веревочки, чтобы не остыли, и чтобы, ну это понятно.
– Вот ведь... – она не договорила, а лишь тяжело вздохнула, наскоро переобулась, и отправилась в город – пора на смену. – Язви тебя... провозилась с этой дрянью, – утирая рукой потное лицо, процедила Любовь Ивановна. – Одно хорошо: всё успела убрать, – действительно, многоопытная женщина предусмотрела решительно все. Вряд ли бы кто-то сумел доказать, что в дальней комнате загородной дачи случились роды. – О-о-ох! Того и гляди, опоздаю, – простонала бедняжка, – замоталась совсем.
И верно, с пирожками вышла незадача. Жоржик напрасно прождал целый день. Его мама не просто запаздывала, она опоздала-таки на электричку.
Выручил сосед. Вот ведь, мир не без добрых людей. На своем стареньком «Запорожце» доставил приятную соседку на работу. «Вот удружил, – устало думала женщина, выбираясь из дребезжащего автомобиля, – утомилась я сегодня!»
Всю дорогу до города объемную сумку с ребенком и пирожками Люба аккуратно придерживала обеими руками. Любовь Ивановна немного нервничала, и было от чего. Сквозь тонкую клеенку сумки её колен касался... ребенок. Ребенок, от которого она стремилась избавиться как можно быстрее, – упорно не сходил с её рук. Несчастная малютка, пусть даже придавленная пирожками, тем не менее, всю дорогу покоилась на теплых руках бабушки.
Любовь Ивановна не строила никаких планов. Так вышло, что ей пришлось принести мертвого ребенка на работу. Хоровод дел закружил. Что ни говори, а Любочка была ответственным и дисциплинированным работником. Армейская закалка сказывалась. Свое дело она знала отлично, а день выдался хлопотливый.
– Хоть пирожок съем! Совсем закрутилась, – она выкроила минутку, чтобы передохнуть, и присела на стуле в бытовой комнате. Но как только поставила сумку себе на колени, опять досадливо вспомнила о девочке. – Ах, ты... – желание съесть пирожок улетучилось. – Да они и остыли, поди, давно!
Конечно, остыли. Но это было только начало! Каково же было её удивление, когда, приподняв шапку с пирогами, изумленная женщина обнаружила, что считавшаяся не жилицей девочка мирно посапывала. Глазами, полными дикого ужаса, Любовь Ивановна огляделась по сторонам. Не веря себе, быстро завернула высокие клеенчатые края сумки и впилась горящими глазами в лицо новорожденной. Не ошиблась ли? Нет. Так и есть! Крохотное личико чуть морщилось, одна гримаска сменяла другую, девочка дышала. Перепуганная лаборантка сняла сумку с колен и закрутилась со своей ношей по комнате.
– Куда же мне её девать? Живая! Вот ведь тварь, живая! Куда теперь её...
Она ещё не успела найти решение, как взгляд упал на стопочку листочков. Профессиональный долг взял верх. Аккуратность и исполнительность Любови Ивановны всегда ставили в пример, и не напрасно. Трогать ребенка она не стала, оставила, как есть, только сумку засунула в шифоньер – не дай Бог кто увидит! Любовь Ивановна прикрыла её той же шапкой и поспешила с анализами в родильное отделение. Но на этот раз она предусмотрительно закрыла дверь бытовки на ключ.
Озабоченная своими мыслями, Люба не сразу заметила одичалую пустоту в отделении. Изворотливый Любочкин ум искал выход. Наконец она опомнилась. Непривычная тишина коридоров насторожила.
– Что тут у вас? – строго спросила Любовь Ивановна у лениво бредущей по коридору молоденькой санитарочки.
– Чё? – придурочного вида девушка часто задышала и уставилась немигающими глазами на лаборантку.
– Говори толком, что случилось? – Любовь Ивановна нахмурилась. – Где все?
– Это, – до неё дошел, наконец, смысл вопроса, но с ответом девушка не спешила. – Да тут это... привезли одну ... а она это... – сузив глаза, и придав лицу строгое выражение, девушка поджала губы.
– Чего это? – подозрительно спросила Любовь Ивановна, выделив слово «это», и потянула носом воздух.
– О! О! Ты чё, Любовь Ивановна, ты чё! – оживилась санитарка и замахала руками. На ее личике отразился испуг. – Я на смне ни-ни.
– Ты мне тут цирк не устраивай! – теряя терпение, зло прошипела Любовь Ивановна и по привычке уперла руки в бока.
– Чё ты? Чё ты? - затараторила перепуганная санитарка так, что слюна полетела во все стороны. Любовь Ивановна, кляня свое любопытство, отстранилась было, но девушка не дала уйти. Она поймала ее за плечи, наклонилась к самому уху. Любочка содрогнулась. У девушки дурно пахло изо рта, и только потрясающее содержание новости заставило Любовь Ивановну устоять на месте.
- Ой–ёй! Это же надо было так обос... – она не договорила простое ёмкое слово, которым в армии пользовались совершенно свободно, но на гражданке почему-то не жаловали. – Нашли кого угробить. Ну, коновалы... э-э-эх!
Дочь главы города с большим трудом родила ребенка, он оказался таким слабеньким, что врачи не смоги его спасти! Ошарашенная новостью, Любовь Ивановна положила на стол дежурной сестры стопочку листочков с результатами анализов. Грустно глянула на надрывающийся в напрасной натуге телефон – страшные новости сообщать никто не спешил.
– Ты иди, – не оглядываясь на санитарку, посоветовала Люба, – делами займись. Если такое случилось, тут у нас знаешь, что начнется? Мало не покажется.
– Я–то что? Я ничего... – санитарочка пожала плечами и зашаркала стоптанными тапочками в сторону туалета.
Любовь Ивановна в задумчивости помедлила у стола дежурной. Она знала: если случилось ЧП такого масштаба, жди проверки. Проверка, как известно, ничего хорошего не сулит. Головы полетят у правых и виноватых. Люба одернула халат почти по-военному, поправила колпак и убралась из родильного отделения от греха подальше.
Из–за двери ординаторской слышались голоса сразу нескольких человек. Беспорядочно шаркали ноги. Было слышно, как из графина наливали воду, брякая горлышком о край стакана, вставали, садились, пахло успокоительным. Дежурный врач, видимо, дозвонившись куда-то по телефону, без разгона, пронзительно закричала в телефонную трубку истеричным голосом, перекрыв все звуки разом.
– Да это не моя смена! Вы понимаете, не моя! Мы же поменялись с ней, – кому–то сообщала она, будто это имело решающее значение. – С этой... с этой... – от большого волнения она никак не могла вспомнить имени своей коллеги по работе, с которой так неудачно поменялась сменами. – Не я, это же не я должна была дежурить сегодня!
Повисла пауза, все звуки смолкли, будто их обрезали. Но, видимо, на другом конце провода точку зрения дежурного врача не разделяли. Послышались сдавленные рыдания. Она ещё пыталась что-то сказать, перемежая рыдания сбивчивыми оправданиями. Всё напрасно.
– То-то все попрятались, – проворчала лаборантка и прибавила шагу.
За стеклом двери, будто грешные души в аду, метались обреченные тени дежурной смены. Прошмыгнув мимо страшного места, женщина замедлила шаги. Любовь Ивановна испытала странное волнение, часто забилось сердце, во рту неожиданно пересохло. Скоро сбежав по лестнице, она не пошла в лабораторию, ноги сами принесли к её к комнате отдыха.
Она остановилась перед дверью. Повернула ключ в замочной скважине, вошла. Прислушалась. Тихо. От звука сорвавшейся с носика крана капли воды она вздрогнула, как от удара. Резко обернулась. Конечно, никого.
– Господи! – в испуге прижав руки к груди, проговорила женщина. – Кран подтекает... – пронеслась мысль и растаяла.
Это была не та мысль. Она вновь сосредоточилась. Её глубинные мысли ещё не оформились в слова, она ещё не произнесла их даже про себя, но звериная интуиция уже влекла за собой. Женщина нервно сглотнула. Руки предательски дрожали, когда она во второй раз вынимала сумку, но все ходы она уже просчитала. Пора действовать.
– Жива! – полушепотом произнесла Любовь Ивановна, как приговор. Замерла на месте, вглядываясь в живой кусок мяса.
– Жива! – на этот раз то же самое слово прозвучало иначе – это была команда.
Воспользовавшись всеобщим замешательством, она погасила свет в коридоре. Полутьма спасала не только от посторонних глаз, она спасала Любу от самой себя. Живая девочка тихонько покряхтывала в большом рулоне марли, давая о себе знать. Осторожная бабушка завернула внучку в марлю, на тот случай, если кто-нибудь встретит, и несла под мышкой.
– Тихо, тихо, ти-и-и-и-хо, – как припев печальной песни твердила Люба, крадясь по вымершим коридорам, – тихо. Я же тебя не куда-нибудь, я тебя к твоей новой маме несу. Там тебе будет хорошо, там у тебя такая жизнь начнется... сейчас, сейчас, – недовольную малышку Люба сноровисто перевернула в холодные пеленки её предшественницы. По спине и под мышками поползли страшные холодные капли пота. – Как же я не спросила у той дуры, какого пола ребенок? Да она, поди, и не знала... А если бы это оказался мальчик? Сама виновата, сама, – Люба зло усмехнулась, снимая бирки с ручки одной девочки и переодевая на крохотную ручку другой. – То-то бы наши врачи удивились! – нехорошо ухмыльнулась женщина. – Мало того, что живого ребенка приняли за мертвого, да ещё и пол перепутали. Ладно! С работы, конечно, турнут, зато в тюрьму не сядут.
Добрая бабушка закрыла окно в комнате и заботливо укутала ребенка в одеяло.
– Не дай бог просквозит, не простудилась бы. Сколько тебе ещё придется пролежать, пока снова хватятся? Ничего-ничего, лежи, лежи, ты живу-у-у-чая... – со смутным удовлетворением протянула Любовь Ивановна. – В суматохе-то про одеяло никто не вспомнит, – заранее анализируя ситуацию, подумала Люба, и бережно укрыла ребенка. – Поди, уже недолго, скоро утро наступит. Теперь можешь плакать, – посоветовала бабушка внучке, выходя из комнаты, – можешь даже громко плакать.
Добросердечная Любовь Ивановна бросила прощальный взгляд и намерено оставила дверь чуть приоткрытой, чтобы ребенка услышали быстрее. «Чего доброго, и эта ещё помрет!» – прошептала Люба, хотя была уверена, что с этой девочкой ничего плохого не случится. Она пережила приятный момент удовлетворения и с радостным чувством исполненного долга поспешила в лабораторию.
Ночь прошла. Постепенно больничные коридоры наполнились шарканьем ног, скрипом, голосами. Кто-то включил радио, стало как-то веселее. Бравурные звуки музыки сумели растолкать по углам тяжесть ночного происшествия. Ночь прошла и в добровольном молчании унесла свои черные тайны на другую сторону земли. Любови Ивановне удалось незаметно подменить ребенка.
Вместе с утренней зарей скандал в роддоме разгорался во всю мощь. Медицинское начальство и дежурная смена шипели, как разъяренные змеи. Воскресший ребенок чудесным образом спас их головы и репутацию. Главный врач быстро сообразил, что выносить сор из избы не стоит, и вел расследование за закрытыми дверями. Кипели страсти, строились гипотезы и предположения, лились слезы, звучали клятвы... А крошечная внучка Любови Ивановны, совершенно безучастная к происходящим событиям, сладко посапывая, под бдительным присмотром врачей, осталась жить на белом свете...
Скандал замяли. Все лица, так или иначе причастные к этой удивительной истории, приняли добровольный обет молчания.
Наступил новый день. Марлю, сослужившую добрую службу, Любовь Ивановна вернула на место. Простывшими, ставшими поминальными, пирогами угостила своих коллег. Полудурочная санитарка сияла, как начищенный пятак. Это она, напуганная Любовью Ивановной, старательно мыла пол и обнаружила, что «мертвый» ребенок попискивает из своего кулечка. Отметив особые заслуги, Любовь Ивановна угостила её сразу двумя пирогами. Сама она так и не смогла проглотить ни кусочка. Умершего ребеночка Любовь Ивановна похоронила в тот же день на кладбище, возле могилы мужа. Вместе с сумкой, шапкой и оставшимися пирогами, которые её взволнованные коллеги не смогли съесть. Наташа быстро оправилась от родов, но с Жоржем больше не дружила. Мать облегченно вздохнула. Всё уладилось.
Позже Люба узнала, что ту девочку назвали Машей.