На втором этаже в доме восемь по улице Стачек, предварительно смыв по-стахановски праведный пот, Октябрина Петровна — раба и владычица дачи — из бокала в горох попивала клубничный компот.
Урожай красовался в корзинах: малина и вишня. И немного шалфея — шалфей собрала на лугу. Кстати, в прошлый четверг кабачок оказался нелишним. Октябрина Петровна пустила его на рагу.
А потом ещё груши пойдут, а потом ещё сливы. В занавеске запуталась синь медицинских карет.
Правда, есть урожай в одиночестве как-то тоскливо. Умер дед у Петровны. От деда остался портрет.
Плюс рубашка из толстой фланели. От деда. От Пашки. Раздала, что получше, буквально за пару минут. А рубашка нужна. Засыпала в обнимку с рубашкой. Становилось спокойно, как будто и Пашка вот тут. Будто рядом лежит. Но когда засыпала кулёма, начинала храпеть или носом свистеть ре-минор, изо всех уголков вылезали хранители дома, изо всяких щелей, первобытных таинственных нор.
Не шумели, конечно, чего им шуметь понапрасну. Наводили порядок в буфете, точили ножи. Говорили: ты спи, Октябрина, мир очень прекрасный, замечательный мир. Постарайся подольше пожить. Посмотри: урожай у тебя, а потом ещё дыни, а потом холода зашуршат по дороге листвой. Ворожили до самой зари, пока ночь не остынет. Только самым последним в кладовку нырял домовой.
На втором этаже, где маляр не командовал балом, разрисованы стены и сыростью часто несёт, домовой почему-то уверен, что звать его Павлом. Ниоткуда не знает. Он просто уверен, и всё.
#svirel_poetry