Не печалься, не сердись… не думай
Ночь туда, ночь обратно, но день - там
«Я тоскую по Лальску, по Лузе...» Записал первые слова и ощутил отчетливое биение ритма. Разбил на слоги, проставил ударения. Точно: трехстопный анапест. Классический размер: гармония.
А в начале пути гармонии не было. Наоборот - сомнения, разлад. Куда и зачем я еду? Зачем и почему? Неотвязные, как железнодорожный ритм, вопросы. Сто, вовсе не лишних, тысяч, по-новому просто рублей, на дорогу. Зачем и почему? Зачем и почему вообще все то, что называем мы «жизнью»?
Куда и зачем стремились, движимы, ведомы судьбой? В Лузу? А Луза - это яма, как сказала встретившая на вокзале Валентина Васильевна, директор местной центральной библиотеки. И на наречии коми - яма, и по-английски. Я не проверял по словарю, но верю, что так и есть. Может, и по-французски - яма? Иначе откуда в бильярде - луза?
По дороге от вокзала до библиотеки рассказала Валентина Васильевна и другую историю.
О том, как в Лузе поймали беса
- К нам иногда приезжают из газет, по подписке. И земляк наш приезжал. Но не нравился он нам что-то. С порога ругаться начал: «Почему нашу газету не выписываете?»
- А если нам другая больше нравится?
И опять ругался. А мы с сотрудницами все в одной комнате собрались - его встречать. Дверь вдруг возьми и захлопнись. Открыть только снаружи и можно. Он стучать, он кричать... А что кричать: все в одной комнате.
«У меня машина! Мне некогда!» Окно открыли, он и выпрыгнул. Я говорю: «Вы уж в газете не пишите, как мы вас через окно выпускали...» А дверь минут через пять как-то сама открылась.
Я уточнил для себя. «Он невысокий, рыжеватый».
- Точно. Знаете его?
- В глаза не видел. Да ведь они все на одно лицо, - ответил я, вспомнив Петрушу Верховенского, хотя тоже в памяти нет – как он выглядел по Достоевскому, был ли невысок, рыжеват?
…
Луза. Ночь туда. День там. Ночь обратно
Утро - я уже дома. И, пока настаивается только что заваренный кофе, торопливо записываю: «Я тоскую по Лальску, по Лузе».
Тоскую? Почему? Я же только что оттуда.
Тоску рождают пространство и время. Чем они больше, тем больше тоска. Почему я тоскую? Или по чему?
По боли мышц? По тому первому ощущению, посетившему в поезде? Теперь я знаю - это от колокольни. Был восторг восхождения - вчера. А сегодня - боль в ногах. Но эта боль - память о восхождении, память о радости...
Значит, боли нет? То, что мы называем «боль», - это память о счастье. Есть счастье. Есть память. А боли нет...
То же и с душой. Тоски нет. Есть память.
Душа просто помнит Лузу и Лальск.
«...войдя в меня без возврата, тоже оказавшись в числе того самого важного, из чего образовался мой, как выражался Гоголь, «жизненный состав». (Иван Бунин «Жизнь Арсеньева»).
Лальск и Луза отныне - тоже мой жизненный состав.
Колокольня
Открывая железную дверь, честно предупреждали: «Потом ноги будут болеть». И все-таки мы шагали в узкое, вровень с плечами, пространство, плавно поворачивающее вверх, все выше и выше. Ступени высятся почти вертикально, словно к небу идем, поднимаемся. Трудно, и ноги уже подрагивают в коленях. Но пространство вдруг распахивается круглым периметром - это уже внутренняя часть колокольни. Дальше вверх ведут деревянные, свежесколоченные лестницы. Лествицы, говорили в старину. «Радуйся лествице, Богом утвержденная, ею же восходим к небеси...» Акафист Святителю Николаю помнится еще с Великорецкого Крестного хода.
Шаг за шагом... И исчезают стены в арочной вытянутости сквозных ниш – здесь звучал основной колокол, многопудовый батюшка, хозяин колокольни... Но лестницы ведут еще выше. И почему-то хочется подниматься до самого верха, до самой возможной высоты. Идем. И уже по-настоящему страшно. Ноющая дрожь под коленями – поджилки трясутся? И настилы дощатые на уровнях, и сами ступеньки кажутся ненадежно тонкими. Ногу не ставишь, а опираешься ею бережно осторожно.
А наверху - те же сквозные ниши, но уже поменьше, поуже. Мир как на ладони. И Лальск, и сверкающая подкова речки Лалы, охватившая его, и лес до горизонта, и безудержной молодой силы ветер... Но восторг таится где-то в глубине души, больше умом внушаешь себе - хорошо! Но главное чувство - страх. Крепко вжимаешь ладонь в стену колокольни, и отпустить невозможно - опора. Стена ведь от земли, от фундамента. А отпусти руку - останешься с небом один на один...
И вдруг понимаешь, что не готов еще ни к чему и высота эта тобой не заслужена, не вытружена еще тобой, но лишь дарована на мгновение - может, прозреешь?
А обратный путь, вниз, еще невозможней, трепет в ногах и пульс сладковато густой у горла...
Почти сорок лет прожил я в этом мире. Барахтался в пучинах бытия, ползая по дну, как земноводное, умея обходиться без воздуха. Потом спасался постом и вновь захлебывался илом дна... Но высоту колокольни обрел впервые. И случилось это в Лальске.
Жизненный состав...
Болят ноги - помнят колокольню. И душа - на одну тоску богаче, на одну боль ближе к Богу. И все это - память.
«Если жизнь тебя»… ужалит
Мчится «уазик» по бетонным плитам, выложенным в две ровные колеи, под лесовозы... Перевозчица наша - за рулем, конечно, водитель, а все равно она, Валентина Васильевна, наша перевозчица из Лузы в Лальск, из Лальска в Лузу и потом, к основанному отцом Леонидом храму.
- Что же это Крупин так про нас в «Вятской тетради» написал? Побывал в Лальске, как у постели умирающего больного. А мы себя умирающими не считаем...
В шести километрах от Лузы, под сводами храма, который сам и возводил, покоится преподобный Леонид Усть-Недумский, сопричисленный Русской Православной церковью к лику местночтимых святых. Преподобный Леонид родом из крестьян Новгородской губернии, устроившей в 1610 году Богородицкую обитель на реке Лузе.
Предание гласит: трудился преподобный Леонид, соединяя канавкой озерце подле обители с руслом реки, и был ужален ядовитой змеей. И запретил себе думать о смертельном укусе, продолжая начатый Божьим промыслом труд... И был спасен. Спасен тем, что забыл о змее, о яде, о смерти?
Просто не думал, каждой горстью земли продвигаясь к устью своего труда. Усть-Недумский... Не думай... И мелькнуло вдруг:
Если жизнь тебя ужалит...
Нет, у Пушкина немного иначе:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
И молитва святого Ефрема Сирина, читаемая по православным храмам Великим Постом, повторенная для нас, вновь, Пушкиным:
«Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
(…)
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи».
Канавка Леонида Усть-Недумского не покрывается льдом даже в сильные морозы.
Он о змее не думал, а о канавке помнил – вот и вся премудрость жизненная. Помни душой о труде. Лествица ли, канавка - все от истока к устью... Судьба.
И местные жители верят, если, не думая о плохом, но - только о хорошем, искупаться в водах Недума - желания сбудутся.
Прощание с Лузой не случайно обернулось встречей с Леонидом Усть-Недумским.
Идем осторожно туда,
Где надгробием высится храм
Полкилометра пути. После дождя - распутица. Ни пройти, ни проехать... Идем...
Дорога размешана тракторами. Глубокие, бесформенно оплывшие колеи. Кое-где четкий, елочный след колеса. Черная топь земли, и поверх, весело переплетаясь, вьются хрустальной незамутненности юркие ручьи.
Как умеют они в своем невольном стремлении не смешаться с землей, не замутиться, сохранить свою чистую радость? А может, они просто не думают о грязи, бегут себе, куда Бог ведет, куда приведет - к устью? А мы ступаем осмысленно - где потверже, посуше...
К храму надо подниматься. Земля, на которой утвержден храм, - не холм даже, а высокий, над уровнем дороги вознесенный остров. Кажется, весь этот остров - кладбище. Могилы, могилы, могилы со всех сторон вплотную обступают храм... И, кажется, сам он - устремленное в небо надгробье. Но ведь так и есть. Покоится под фундаментом храма преподобный Леонид Усть-Недумский – так сам он завещал.
Могилы, теснящиеся, сгрудившиеся возле святой обители... Не думай о смерти... Нет боли - есть память... Смерти нет - есть устье твоей канавки, которую проторил ты к Богу.
Устье... Успенье... Хорошо ли исполнил ты труд свой, свою жизнь? И если - да, то даровано будет тебе, усопшему, устье успения...
И разделит нас прожитая жизнь. На успевших к Богу и на опоздавших к Нему...
Основной храм еще не обжит, его своды пустынны. Совсем недавно здесь был склад удобрений, и пол источен грибком, а на стенах поверх свежей штукатурки проступают уродливые язвы - яд, намертво въевшийся в камень. Временем ужаленный, выстоял храм... Нам ли роптать? Нам ли думать?
Службы проходят в правом приделе. Иконы, церковная утварь не поражают великолепием. Все бедно, но достойно. Выщербленные росписи... Как после нашествия.
Часть храма, возведенная Леонидом Усть-Недумским, тоже еще непригодна для богослужения, штукатурка стен обита до кирпича...
Батюшка сетует: нет денег на восстановление, с трудом удается достать кое-какой строительный материал. Веры в людях мало - на службах одни и те же лица: пожилые женщины, ни мужчин, ни молодежи, дорогу настоящую к храму проложить только обещают... Батюшка худощав, невысок, седые волосы...
И стыдно за себя, за то, что пришли мы в храм любопытствующими, а здесь нужны делатели, устроители, трудники...
Но, может, затем и говорил с нами батюшка, чтобы пробудить души наши спасительным чувством стыда... Напомнить: любовь - не восторг, любовь - труд. Ступенька за ступенькой. Горсть за горстью...
«Если жизнь моя продлится - не забуду я тебя»
Эти слова вышиты красной нитью на рукодельном платье, которое мы видели в лальском музее, - от плеча до плеча, через пропасть ворота, красной нитью... Если жизнь моя продлится... то есть буду помнить и забуду лишь тогда, когда душа забудет о теле... И тоже пульсирующий ритм стихотворного размера. Но - другой, созвучный другому времени и месту. Но настойчиво говорящий о том же:
«Шагай, труди свою душу, не думай о плохом»... Лальск и Луза. Анапест судьбы...
Молитва преподобному Леониду Устьнедумскому
О священная главо, преподобне отче наш Леониде, земный Ангеле и небесный человече, светильниче пресветлый, край наш Прилузский озаряяй! Тебе, угодниче Божий, неистощимое от Всеблагаго Владыки благодати и даров дадеся сокровище: с верою к тебе приходящих утешати, телесные и душевные недуги отгоняти. К тебе убо прибегаем, припадающе, молимся: не презри нас, молящихся и твоея просящих помощи; испроси нам у Христа, да сотворит с нами знамение во благо и преобразит наше мрачное житие, сердце наше прокаженное очистит и обитель сотворит для Своего вселения, яко без Него не может творити ничесоже, да всякое наше во благопожелание исполнит. Да тако, угождающе Ему, победим борющаго нас диавола, внидем идеже вси святии пребывают и прославляют Отца, и Сына, и Святаго Духа во веки. Аминь.
(https://days.pravoslavie.ru/name/1343.html)
Тропарь преподобного Леонида Устьнедумского
глас 1
Божественною любовию и житием духовным/ от юности распалився, преподобне,/ и вся, яже в мире красная, возненавидев,/ Христа единаго от души возлюбил еси, отче,/ легкое иго на рамо взем,/ Божественным Промыслом и Пречистыя Богородицы чудным явлением направляемь/ достиже пустыни/ и в ней многолетне подвизался еси/ в трудех многих и слезах,/ всяким злостраданием плоть свою изнуряя./ Отонудуже Бог, твоя труды видев,/ умножи тебе чада в пустыни./ Но яко имея дерзновение к Богу,/ моли о нас, рабех твоих, отче преподобне Леониде,/ да избавит нас от всех навет вражиих/ и спасет души наша.
(https://days.pravoslavie.ru/name/1343.html)
Кондак преподобного Леонида Устьнедумского
глас 8
Все свое умножив желание и к Богу вперив/ и Тому невозвратно от души последовав,/ в пустыню вселися и в ней многия труды в Бозе показал еси./ В непроходных местех источники водныя ископал еси/ и умертвил еси подвиги твоими телесная мудрования,/ многим путь был еси ко спасению./ Темже молим тя:/ спаси нас и яже собра, мудре, да зовем ти:/ радуйся, Леониде преподобне, пустынный жителю.