Звуки саксофона отвлекли меня от собственных мыслей. Люди спешили и спешили, бежали и бежали вперёд, не замечая журчащей музыки. На холме-доте рядом со 120-летним альтом раздавались вздохи флейтиста. Неужели мне 120?-думал альт. Скольких хозяев я пережил, и вот сейчас я в руках Андрюса в такой солнечный июньский день искрюсь и пою для людей. А они проходят мимо , погружённые в свои мысли, мимо проносятся слова скандал, наследство, клиент, переезд, сон, теодолит, дружба, расчет на 1887 точке, кольцо… Люди идут мимо и не замечают журчащей мелодии, я сильно грущу. Только редкие гуляющие замедляются, останавливаются и слушают наш с флейтой ритм. Играем мы для них. Для тех, кто способен ощущать звуки. Дышать ими. Волны пения птиц, детского смеха, ветряных качелей, островерхих оркестровых инструментов… и среди этой мятежности мира кто-то пытается найти первозданную гармонию природы и духа, осмысляя происходящее вокруг и свою изумрудную жизнь. Ведь я помню и овации Венской оперы. То был 1802 год. Мне было только несколько месяцев. Австрийский мастер создал меня в своей подвальной сырой келье. Я даже не думал, что сразу попаду в тот золотой парадный зал с амфитеатром и буду играть для толпы страждущих, слышать аплодисменты , которые сейчас так редки… Вот сейчас сию минуту Андрюс остановился. Передышка. На отдых или сон. Люди опять проходят мимо. Ведь когда они уходят я верю, что они их слышат в своей душе, в ритме сердца снова и снова… Музыка бессмертна. Она врачует раны и несмело идет по лунной дорожке как по волнам. Раз, два, три… Сколько качаний будет сегодня? На какой градус развернется поворот качелей? Неужели на все 180? Раздаётся плеск, шум капель, вот они уже ощущаются всеми клапанами. Раковинами. Пора уходить. Галечный песок обжигает и рассыпается по коже мелкими трещинками, не оставляя ни барашков, ни следов на кромке волны …