Нам бы его ненавидеть нужно было и призирать всем пролетарским нутром, а мы, наоборот, его жалели и любили. Он был дезертир. Что могло быть позорнее в глазах нас, мальчишек, у которых деды погибли на войне, с которой он сбежал? Сама жизнь предлагала отомстить за их смерть, воспользовавшись этим щупленьким и плешивым дезертиром, а рука не поднималась и язык словно немел, не соглашаясь произнести бранного слова на этого человека.
Всегда в зимние холодные дни мы, школьники, имели привычку заходить по пути всей шумной ватагой погреться в дом Тишки Колотого — по-панибратски, без приглашения, и это было для нас нормой. Что ни говори, а всё же по селу идти не так холодно, как по полю, где промерзаешь до косточек. Чтобы согреть руки, мы облепляли печку, шумно толкая друг друга и совсем не обращая внимания на Тишку Колотого, пока те, кто постарше, не начинали крутить самокрутки и набивать их табачком-самосадом, тоже позаимствованным у него. Мне тогда казалось, что дымом от табака взрослые согреваются изнутри, и этой догадкой я здорово всех насмешил. Чего не придумаешь на морозе?
Его дом был вроде постоялого двора, куда каждый мог зайти и никому он не отказывал. Хозяйка хотя всегда присутствовала в доме, но была почти невидимой, наверное, это оттого, что она не встревала в наш разговор, а смиренно ждала, когда эти басурмане покинут её жилище. Тишка вязал метлы и веники из березовых прутьев, которые всегда лежали на полу у печки. Весной, когда солнышко начинало припекать, Тишка перебирался со своими прутьями на улицу, где по-прежнему с ним рядом всегда сидел кто-то из проходящих мимо путников, которым требовалось отдохнуть. Он был только рад этому.
Люди в большинстве своем скрытные создания и оттого не доверяют простым и открытым людям: не верят, что те могут быть такими без какой-либо корысти. Тишка, наоборот, без людей не мог жить. Мужикам предлагал покурить с ним махорки, посидеть на лавочке рядом, и это подкупало — что дурного в том, чтобы посидеть покурить?
Вообще, для мужчин бывает важно помолчать, и не просто помолчать, а с кем-то посидеть и помолчать. Тишка для этого был как раз то, что надо. Ни вопросов, ни советов и при этом в нем было что-то исконное, человеческое, что и подкупало своей простотой и доступностью. Женщины тоже присаживались отдохнуть рядом с Тишкой. Если женщина останавливалась одна, то вела серьезный, доверительный разговор о том о сем, и Тишке необязательно было поддакивать, достаточно было того, что он сидел рядом. А если их было много, то они больше подшучивали над ним, куражились, чертовки, но его это не цепляло, он молча улыбался им, покашливая в кулачок.
Но однажды Тишку как подменили, нашел бес его слабое место. Дело в том, что он оказался в компании с Баламутом, во всем похожим на это свое прозвище. Этот Баламут промышлял тем, что любил подсобить старушкам, хлопоча за их пенсии. Предложил он и Тишке выправить пенсию. Написал куда надо что надо, и получилось — дали пенсию, самую маленькую, но главное, что дали.
Никак не ожидал Тишка такого подвоха со стороны власти. Чего угодно, но не этого, а тут бац — и на тебе пенсию, как всем. Это как в войну, когда он украдкой ночами мотыжил картошку, помогая жене, он всегда оглядывался только в сторону леса и ждал почему-то, что его придут брать оттуда, а пришли с улицы. Вот и теперь он ждал, что подкатит за ним воронок, а принесли пенсию.
Тишка словно заново родился, посчитав, что пенсия списала и зачеркнула все его долги, и он в расчете с государством. Это чувство росло в нем с каждым часом, разглаживая на его лице морщины и распрямляя его сутулую спину. Впервые за много лет он стал громко смеяться, совсем не к месту и не ко времени. Он стал приставать к людям с не свойственными ему расспросами, а им казалось, что он пьяный, хотя у него ни в одном глазу. Даже плясать пробовал, но ноги не слушались, а ведь когда-то был первым плясуном на селе. Душа требовала праздника, намаялась в затворе, и хотелось ей совсем малого: просто чтобы как у всех и ничего более.
Куда бы еще его занесло в этих грезах, не одерни его жена Матрена за поношенный сюртучок со словами: «Опомнись, старый дурак, не смеши людей, им дела нет до твоей пенсии, своих забот хватает, а власть, она нынче дала пенсию, а завтра возьмет обратно». Призадумался Тишка Колотый, да и уселся опять вязать метлы и только изредка привстанет, оглянется по сторонам, нет ли кого по близости, и только тогда улыбнется своему счастью.