(Окончание. Начало - Ведьмин внук часть 1, часть 2 )
Прошло. Не сразу, и не так, как хотелось бы. Первый год она продолжала сходить с ума, а потом снизилась острота чувства и боли, но вместе с ней снизилась острота жизни вообще.
Нет, где-то все это сидело, саднило, тянуло, но она убрала свои чувства к Толику с поверхности, запихивая их все глубже и глубже. Наверное, зря, потому что там они и засели и вершили свою подлую работу исподтишка, стараясь не напоминать о себе.
Основным состоянием души стало холодное безразличие, а такое очень способствует карьерным успехам. После института она сама, без протекции, устроилась в банк, там ее заметили, через год подняли в зарплате и должности, еще через год банк рухнул, но бывший руководитель перетащил лучших работников за собой. Компания быстро стала преуспевающей, и Галя за три года доросла до замначальника отдела, а еще через три, когда тот пошел на повышение, заняла его должность. Купила себе иномарку с совсем небольшим пробегом и взяла в ипотеку квартиру, съехав, наконец, от родителей. Теперь мама вздыхала о том, что не дождется внуков, без благодарной публики.
Все это время единственным тоном ее общения с противоположным полом было подчеркнутое высокомерие. Взгляд, сканирующий все недостатки мужчин — физические и умственные, отметал у них всякое желание подойти к ней поближе. Когда ей исполнилось тридцать и на работе отметили юбилей, Галя вдруг опомнилась. Юность закончилась, жизнь, как это ни банально, проходит, и хочется, в конце концов, простого тепла, пусть не страстной любви, такой уже никогда не будет, но обычного, физического… и хорошо бы еще душевного. Она попробовала изменить свое поведение, но настройки в ее программе, видать, зависли, и она уже не замечала, что все невербальные знаки — мимика, жесты, взгляд — по-прежнему демонстрируют отторжение. Однажды она услышала, как за ее спиной кто-то сказал «звезда наша пошла». Голос был мужским, и это был вовсе не комплимент.
Тем летом она отправилась в подмосковный дом отдыха — заработалась, просрочила загранпаспорт, вот и решила поправить нервы в родных краях. К ее удивлению, пансионат оказался наполовину заполнен известными актерами — оказалось, в этих местах уже второй год снимается сериал. Среди них был и кумир ее юности Петр Старков — этакий симпатичный блондин, юношей он снимался в перестроечном кино. Кумир, конечно, громко сказано, но всегда ей нравился. Он был старше ее всего на пару лет и выглядел по-прежнему классно: загорелый, скуластый, подкачанный. Улыбка его была по-прежнему обаятельной, хотя и лишена прежней непосредственности — теперь он знал, насколько хорош. Играл он нынче только главные роли.
По вечерам актеры скучали, без лишнего снобизма общались с отдыхающей публикой, без устали фотографировались со всеми желающими. Галя в этом гордо не участвовала — ген фанатизма у нее напрочь отсутствовал. Ну, или почти отсутствовал. Все-таки со Старковым она бы сфоткалась — когда еще будет похожий случай? Она даже брала с собой на прогулку «мыльницу», так, на всякий… Тем более что пару раз он ей улыбнулся — один раз в столовой, где актеров кормили вместе со всеми, другой — в бассейне, уступая дорожку. Улыбался он, видимо, всем, но было приятно. Жизнь разнообразием не радовала, а теперь будет что вспомнить.
Воспоминаний у нее в итоге оказалось куда больше, чем планировалось. Одним вечером Старков, избавившись от стайки постоянно преследующих его девчонок, подсел к ней на скамейку. Он выпил немного вина в местном баре, но пьяным, конечно же, не был, зато был расслабленным и разговорчивым. Наговорил ей комплиментов, сказал, что давно ее приметил. Она улыбалась в ответ, и, кажется, холодом и презрением от нее в этот раз не тянуло. Ее программа неожиданно легко сменила настройки, хотя для этого имелась и объективная причина: Старков явно считал звездой себя самого, и уж точно не испытывал по её поводу комплексов.
Пококетничав с ним, Галя попрощалась и собралась уходить, но ей было предложено прогуляться, и она согласилась. Собственно, она уже поняла, куда все идет: скучающий Старков не хотел иметь дело с нимфетками, а девушка постарше с хорошим вкусом и «поговорить» — самое то. А что, подумала она, это уже становится ненормальным — в тридцать лет никакого опыта. Надо же когда-нибудь… тем более что случай сам по себе уникальный, и никакой расплаты не будет. Ни тягостных отношений потом, ни презрения к себе и партнеру… В последующее счастье она не поверила бы никогда, а здесь и не надо. Зато каково: мой первый мужчина — знаменитый Старков! С этим можно жить, как говорится. К тому же, завтра она уезжает, а значит — никакой неловкости после, а главное, унижения, когда он станет отводить при встрече глаза.
Стараясь не светиться, — он тоже все понимал, — прошли в ее номер. Все произошло довольно смешно для такого знакового события. Во-первых, потому, что они действительно все время смеялись, словно происходит что-то забавное. Он остроумно шутил, она еще остроумнее отвечала. После первого поцелуя, довольно приятного (это уже прогресс!) они в том же шутливом тоне обсудили свои ощущения. Она сказала, что его вино, судя по вкусу поцелуя, было явно дешевым, он ответил, что оно было полусухим, но теперь, благодаря ей, стало полусладким. «Почему полу-?» — спросила Галя. «Потому что остальное не здесь», — заявил он. Только спустя несколько дней до нее дошло, какое удовольствие он хотел ей доставить. А сейчас по ее реакции решил, что она против, и процесс пошел по стандартному, известному ей в теории, пути.
Актрисой сейчас была она, все это происходило не с ней и не по-настоящему, она играла очаровательную искушенную женщину, для которой все это естественно. И у нее здорово получалось — она сама на себя удивлялась.
Она с шутками уворачивалась от него, пока его ласки не стали настойчивее. Он принялся раздевать ее, продолжая целовать. И тут Галя вдруг осознала, что все это происходит на самом деле, здесь и сейчас, — с ней, а не с кем-нибудь выдуманным. Она запаниковала, захотела сбежать, но усилием воли удержала себя. В конце концов, ей же делали, к примеру, гастроскопию, и она это вынесла, вот и сейчас — все, деваться уже некуда. Вдобавок она чувствовала себя разведчиком в полушаге от провала. Ясное дело, он все поймет, и, наверное, удивится. Плевать. Она не станет ничего объяснять.
Старков приостановился, чтобы раздеться самому, и тут ее страх вдруг прошел. Обнаженный, Старков казался уже не столь атлетически сложенным. Под классными джинсами оказался банальный животик, и она испытала даже какое-то умиление, что все это так не киношно, а по-домашнему, что ли. Тем более что он вел себя очень мило, совсем не звездно, смотрел на нее с восхищением. Ей стало сначала приятно, а потом пришло, наконец, желание… это было бы уже слишком, если бы не пришло. И только в самый последний момент быстренько спряталось, и дальше пришлось потерпеть… Но Старков не виноват, он ведь не мог заподозрить, что имеет дело с тридцатилетней девственницей, он очень старался быть нежным и сделать все хорошо, поэтому ей пришлось, вспомнив сцены из фильмов, изобразить страсть и вершину удовольствия. Она не была уверена, что сделала это правильно, но Старков, кажется, остался довольным, некоторых нюансов не заметил, тем более что обошлось без видимых последствий. Он был не прочь еще пообщаться, но Галя отправила его спать к себе. На прощание он даже трогательно поцеловал и поблагодарил ее. Она отшутилась: пусть в титрах фильма напишут ей особую благодарность.
На другое утро она уехала еще до завтрака в отличном настроении. Во-первых, ее самооценка не пострадала: Старков, уходя, подразумевал продолжение. Разве это не лестно, все-таки он действительно знаменитость! Во-вторых, убедилась, что вокруг этого процесса слишком много шума, и она ничего особенного не потеряет, если и дальше продолжит жить без подобных радостей. А главное, теперь она с чистой совестью будет многозначительно намекать сочувствующим и любопытным, что она «не одна, просто не может назвать имя… это слишком известный человек… актер…»
И только она так успокоилась, как эта гадостная любовь к Толику внезапно зашевелилась там, в глубине, поползла на поверхность… Заставила ее тело вспомнить те ощущения, которые вызывали у нее восемь лет назад его поцелуи, прикосновения, их сладостные и мучительные ночевки. И вся ее циничная конструкция сразу же разлетелась: она знала, не могла не знать, что это могло быть совсем по-другому…
Никогда у нее больше не будет подобной любви, возможны только жалкие подделки. Ее даже замутило, когда она представила, что ласковый и знаменитый Старков пришел бы к ней снова.
Что, если это возможно лишь в юности: такое безоговорочное принятие, такое полное впускание человека в свою душу и жизнь?
Лучше бы с ней никогда этого не случалось…
Какое же счастье, что с ней это все же случилось…
***
Голоса из прошлого скорее пугали ее, но Наташка была не совсем из прошлого. Они были не только соседками по даче, но примерно раз в год пересекались в Москве — обычно на днях рождения.
Дачу, точнее, бабушкин дом, Галины родители продали на следующее после ее романа с Толиком лето. Галя отказывалась ездить туда наотрез, да и у мамы остался неприятный осадок. Никто не хотел встречаться на улице с соседями и, особенно, с Ниной Егорьевной. Родители купили домик напополам с отцовской сестрой на той же ветке, только поближе к Москве. Туда Галя тоже не ездила.
Наташка про Галин роман не знала — она жила среди дачников, и поселковые новости до нее не доходили. Пару раз в разговоре она даже вспоминала «ведьминого внука», мол, что-то давно его не видать. Потом она вышла замуж за англичанина и уехала с ним то ли в Кембридж, то ли в Оксфорд. И вот приехала навестить родных. Был разгар лета, и Наташка обзвонила подруг, пригласив всех на дачу.
Галя понимала, что Толика там давно нет, а если бы и был, то тем более… Возвращаться туда не хотелось, но Наташка заглянула всего на неделю, нельзя было ее обижать. Галя специально поехала через другое шоссе и съехала с него сразу к дачам, не проезжая поселок. Тем более что электричка ей была теперь не нужна.
Собралось человек двадцать народу, они хорошо посидели, пожарили шашлыки. Галя старалась не прислушиваться к воспоминаниям, но они сами лезли на нее со всех сторон — все эти яблони, флоксы, даже камушки на проселочной дороге, и, конечно же, как всегда, запахи, запахи…
— Вашу дачу совсем перестроили, — сказала Наташка. — Не хочешь посмотреть?
— Нет.
— Боишься расстроиться?
— Да.
— А помнишь тот дом на углу, там еще бабка-ведьма жила с внуком-красавчиком?
— Помню, и что?
— Его, видать, тоже кто-то купил. Обшили вагонкой, такой стал веселенький, обжитой, не то что когда бирюки эти жили.
Галя вдруг поняла, что уехать отсюда, не увидев дома Толика, своего дома, того самого перекрестка и улицы, она не сможет. А если сможет, то будет об этом жалеть.
Переночевав у Наташки, она распрощалась, завела машину, но поехала не на шоссе, а туда… Остановилась на углу дома Толика, вышла из машины, рассматривая участок. Действительно, перемены были разительны. Новые хозяева поставили крепкий забор, пристроили к дому добротную террасу вместо той, покосившейся, посадили газонную траву, сделали навес, развели сад — даже отсюда Галя видела пышные розы. А вон качельки, песочница. Невысокая, но ладно сложенная, похожая на девчонку светловолосая мать, загоняла в дом кудрявого, как цыганенка, бутуса годиков трех-четырех — кажется, он чем-то испачкался.
Галя подошла поближе, она хотела успеть спросить у женщины, может, она что-то знает про предыдущих хозяев, давно ли они тут живут, и кто продавал им дом. Но не успела, та уже подхватила ребенка под мышку и скрылась за дверью. Однако из сарая появился мужчина с косой в руках. Он вышел за калитку и столкнулся с Галей нос к носу.
Косу она тоже узнала — все та же, со старым почерневшим древком. А молодым счастливым отцом был Толик.
***
Ее потрясение отразилось в его глазах.
— Живой, — вырвалось у нее.
Глупость. Конечно, живой. И не капельки не помятый. Не спился, не валяется под забором. А она… а что же она… за что, за что?! Ее жизнь взяли и перечеркнули вот этим чужим оскорбительным счастьем. Боль и гнев переполнили ее, у Гали застучало в висках, и она рванула, как дура, в сторону старого дома, потом на ходу развернулась и полетела обратно. Прыгнула за руль, но Толик уронил косу и кинулся к ее машине, к открытому окну:
— Подожди… мне надо сказать… пожалуйста!
Он обогнул машину, перебирая руками по капоту, словно не давая уехать, и дернул на себя пассажирскую дверцу.
— Уходи. Тебя будут искать, соседи доложат.
Она сама удивилась, что способна на этот ледяной тон, видимо, он просто был отработан до автоматизма. Однако Толик замотал головой: мол, плевать, и плюхнулся рядом с ней.
Надо было прогнать его, надо, но… Не услышать, что он хочет сказать, тем более в последний — это она знала точно, — раз, она не могла. Тем более теперь, когда она снова видела его умоляющие глаза.
— Ладно, — сказала Галя.
Завела машину и поехала назад, в сторону шоссе. Съехала по проселочной дороге к заброшенному элеватору — когда-то они гуляли здесь с Толиком, прячась от посторонних глаз.
Остановилась и уставилась перед собой, вцепившись в руль. Толик молчал, и она все-таки перевела на него взгляд. Он сидел, закрывая лицо руками. А когда оторвал, уронил их, в его глазах промелькнуло все: боль, вина, восхищение — да, и оно.
Внешне он практически не изменился — молодой, красивый, возмужавший. Та же густая черная шевелюра, только стригся он теперь не так коротко. Это был тот же Толик, по которому она сходила с ума. Или не тот. Чего-то в нем не хватало, Галя не сразу поняла, чего. Что-то изменилось в его лице, или во всем облике сразу.
Она вдруг поняла: у него теперь взгляд, лицо и облик благополучного человека. Нормального, хорошего человека. Без той тревоги и неустроенности, безнадежности и цинизма, и горькой страсти — всего того, что когда-то делало Толика им самим.
— Слушай, прости, — сказала она. — Тебе лучше пойти домой. Я не знала, что ты здесь живешь. Хотела просто спросить…
— Ты еще красивее стала, — выдавил он. — И короткая стрижка тебе очень идет.
Какая гадость… он смеет… Ну да, она знала, что стала лучше, но этот комплимент только добавил боли. А ведь смотрит он на нее по-прежнему — с такой же затаенной мучительной страстью. Вот и его довольный жизнью взгляд, с которым он выходил за калитку, потемнел, как и прежде. Уж не хочет ли он сообщить, что все еще любит ее? Надо выкинуть его из машины, прежде чем он начнет говорить подобное.
— Что ты хотел мне сказать? — она без труда выдерживала его взгляд, наверное, потому, что ей хотелось его сейчас убить.
Вот же они, эти руки, о которых она так мечтала, которые могли обнимать ее все эти годы. Губы, которые целовали ее, не будем вспоминать, как и куда… проще вспомнить, куда не… Вот этот самый желанный для нее в мире мужчина, самый чужой для нее мужчина. С женой и ребенком. С любимой женой и любимым ребенком. Он растоптал ее, убил всю ее молодость, а теперь делает ей банальные комплименты.
Он тоже не отвел взгляда, хотя вина проступала в нем все яснее.
— Я… я хотел тебе… поблагодарить хотел…
— Что-о?
Она вложила в это «что» все свое презрение. Он усмехнулся, как раньше, так же невесело. Но все это уже было ложью. То самое благополучие, которое она разглядела в нем в первый момент, никуда не ушло, так, припряталось до конца разговора. Сейчас повинится и пойдет радоваться жизни дальше.
— Ты ведь меня спасла.
Она держала ледяную паузу. Она не станет помогать ему исповедоваться. А еще… его ведь действительно станут искать, значит времени у них очень мало. Пока он молчит, можно просто сидеть и думать, что он сейчас рядом, спустя столько лет. Вдыхать его запах — снова этот запах… Только в нем не было привкуса сигарет — неужели и курить тоже бросил?
Да нет, в этом нет никакого смысла. Она чувствовала, как тончают стенки сосуда, в котором все эти годы жила ее любовь… Откуда-то сквозь эти стенки проникала, разъедая их, ядовитая боль. Вот она и заполнила, отравила все в этом сосуде.
Стало невмоготу находиться с ним рядом. Она потянулась повернуть ключ: хватит. Но его рука перехватила ее руку, и она затрепетала от этого прикосновения, проклиная себя.
И вдруг поняла, что больше не способна держаться. Да и какая разница, что он подумает… По лицу потекли слезы, он испугался, сжал ее руку сильнее, лицо его исказилось.
— Я тряслась за тебя… все эти годы… боялась, что ты сопьешься… Твоя бабка велела мне молиться за тебя, и я молилась, каждый день. Я рада, что у тебя все хорошо. Правда… рада.
На самом деле, рада… должна быть рада… Ну, право же, легче ей, что ли, было бы, стань он, как она боялась, бомжом или пьяницей.
— Не пил я никогда. Ни до того раза, ни после. Даже пиво в рот не беру, чтобы не рисковать. Ненавижу это с детства, отец, отчим… Я… я страшно любил тебя. Но знал, что жениться на тебе не могу. И твои не одобрили бы, и… Что я был… что я дал бы тебе? Ты институт закончила, тебя ждала работа, нормальная жизнь, а у меня даже корочки не было. Тянула бы меня, я бы сопротивлялся.
— Бабка сказала, что ты угрожал убить меня, — усмехнулась она сквозь слезы.
— Я действительно мог… ты бы поняла, кто я есть… никто… Появился бы другой, достойный тебя. Я бы это не вынес. Понял бы, что надоел, и… Ты читала много, училась. Мне ничего не хотелось. И во мне тогда много черного, страшного было. А ты… ты была как лучик света, или как там в книжке… Ты во мне надежду зажгла, что я мог бы… нормально.
— Так кто же тебе мешал… разве я не помогла бы…
— Нет, — как-то очень твердо сказал он. — Ты меня до себя сразу возвысила, авансом, тем, что полюбила меня, а я к этому не готов был. Заслужить я должен был эту лучшую жизнь, а не получать даром. Но тогда я этого не понимал, не смог бы сформулировать. Просто знал, что нельзя... что ты будешь со мной несчастной.
— Любил, говоришь… а позволил уехать одной, ночью… даже не проводил, не сказал ничего…
— Я не мог ничего сказать. Ты, тогда… когда предложила остаться… ну не мог я быть таким подлецом! Лучше быть в твоих глазах алкашом, чем… Но я надеялся, что ты днем уедешь, не будешь ждать. Ты же такая гордая была…
— Да уж, гордая… — Галя достала из бардачка бумажный платок и вытерла тушь под глазами.
— Ты была как звезда недоступная, я не смел обладать тобой. Сначала так сильно запал на тебя, что не мог отказаться. Но должен был, и понимал это, и тянул. А когда отказался, ты осталась во мне… ну как тебе объяснить, — ты была, понимаешь? Я сначала думал, плевать теперь на все, пусть мне будет хуже, уехал к отцу, пожил с ним, посмотрел на это, и понял, что вот этим я стать не хочу… Я постоянно думал о тебе, что ты делаешь, как там работу ищешь, как там тебя ценят высоко, как ходишь по своим театрам… и чего-то взял вдруг да и отдал документы в технарь опять, только в Крючково, в общаге поселился. Не знал, как буду жить и на что, думал искать подработку. При технаре автошкола была, меня туда взяли, я им все тачки починил, ну и поехало… Права получил. «Москвичонок» для меня в технаре списали. Потом с девчонкой познакомился, простой, но способной… Хватка у нее есть, ответственная очень. После технаря Танька на заочку в институт подала, ну и я заодно. А потом…
— Это она? — Галя мотнула головой назад, в сторону его дома.
— Да, — кивнул он.
— Значит, меня бы ты сделал несчастной, вот такой — да? — она смотрела на него почти с жалостью, ткнула большим пальцем назад — туда, где сейчас его симпатичная жена с чудесным младенцем гадали, куда он девался. — Вот с этим всем… с нормальной семьей… ребенок меня бы сделал несчастной? Человеческая жизнь… А ее… Почему ты ей все это дал? Чем же я-то не заслужила?
— Ты куда больше заслужила, разве нет? Ты себя со стороны-то видела? Могу представить, какой у тебя муж… — он окинул глазами машину.
— Муж? Это я сама заработала. Было время на это. Много-много-много времени… которое больше не на что и не на кого тратить…
Гнев куда-то прошел, даже яд растворился, осталась одна пустота.
— Хочешь сказать, ты не замужем? — недоверчиво спросил он.
— Ага. Проклятье безбрачия, забыл? — почти весело сказала она. — Я же тогда его предпочла, помнишь?
Увидела его испуганное выражение и усмехнулась:
— Шучу я. Просто не встретила никого… в ком было бы то, что в тебе…
— Что было?..
— Знаешь… что-то такое… чего ни у кого из знакомых мужчин… сильное, такое глубокое. Я любила тебя… очень долго — да что там, все эти годы… Но… когда я сейчас смотрю на тебя… Ты стал другим. Из тебя это исчезло.
Она намеренно говорила эту жестокость, ей хотелось сделать ему как можно больнее. Чтобы ему стало так больно, как ей сейчас.
— Хорошо, что исчезло, — зло сказал он, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то прежнее, темное, неустроенное. Но тут же пропало, — видимо, показалось.
— Конечно, — сказала она. — Очень даже хорошо. Иди. Мне надо ехать.
Он не тронулся с места, откинул голову на подлокотник, прикрыл глаза.
— Бабка говорила мне, что ты приходила, — неожиданно сказал он. — Не сразу сказала, почти перед смертью.
Галя даже не удивилась, что Нина Егорьевна умерла, хотя и было ей, небось, не сильно за семьдесят. Видимо, тоже не вписалась в чужое счастье.
— Я надеялся, ты забудешь меня, — он поднял на нее взгляд, и глаза его снова переполнились виной. — Поверил в то, что забыла. А ты, правда… помнила? Все восемь лет?
— Ну что ты, нет, конечно, — саркастически протянула она. — Кто ж на такое способен… Не ты, это точно.
Она ждала, что он опровергнет ее слова, но он ответил другое:
— Мы потом вернулись сюда жить, я думал, ей веселее будет, бабке… Меня в автосервис взяли начальником мастерских. Кстати, тот парень, у которого раньше пахал, открыл автосалон, на Рублевке, и…
— А Нина Егорьевна? — напомнила Галя.
Толик поморщился.
— На свадьбе все молчала в углу, глазами только зыркала на всех, ну правда как ведьма. Потом слезу вдруг пустила.
— Наверно, от радости…
— Не-а, Танька даже обиделась, говорит, я что, ей не нравлюсь? Пыталась поладить с ней, но ты же знаешь бабкин характер. Я ее так и не понял. Она же все хотела меня женить, нормальной жизни, как у людей. Чем ей Танька-то была плоха… А потом она умерла, через полгода. Ванечку не увидела… вот же упрямая старуха.
Он с такой нежностью произнес имя ребенка, что у нее даже кольнуло сердце.
— Действительно, странно, — пожала плечами Галя. — Может, просто не привыкла к переменам, в старости это трудно.
А может, подумала она, Нина Егорьевна вспомнила на этой свадьбе ее, Галю? Может, знала, что она до сих пор одна? Может, она все-таки была немножечко ведьмой?
— Знаешь… — задумчиво сказала Галя. — Хорошо, что мы встретились. Определенность всегда лучше.
— Особенно теперь, когда во мне нет того, что ты любила… — он горько усмехнулся. — Теперь тебе будет легче меня презирать. Я правда этого хочу… рассудком.
Ага, все-таки самолюбие его она задела. Ничего, пусть… в отместку, за все эти восемь лет.
— Да, легче… попытаюсь на этом сосредоточиться.
— Можно мне спросить… — начал он, но она тут же поняла, о чем пойдет речь, и глаза ее стали жесткими:
— Нет.
Он покорно кивнул. Про остальное и спрашивать не стал: о чем тут спрашивать…
— Я не забыл тебя. И не забуду. Ты же понимаешь, что это невозможно. В тебе всё не только осталось… в тебе этого стало еще больше.
— Прощай, Толик, — сказала она с тоской. — Люби лучше свою Таньку.
В его взгляде что-то переменилось, в ее, наверное, тоже. Не сговариваясь, они потянулись друг к другу — сейчас, на прощанье, это было необходимо, вспомнить, отдать друг другу эту каплю невозможной больше нежности. Оба пытались сдержаться, ограничиться легким поцелуем, но не вышло. Толик обхватил ее, как прежде, сильно и больно, и они целовались, как раньше — долго, страстно, до потери дыхания. У него даже дрожали, как когда-то, руки.
Она не смогла бы от него оторваться, но вспомнила про Ванечку, и у нее получилось.
— Прости меня, — сказал Толик.
Тянуть было нельзя, оба это понимали. Он рванул дверь машины. Вышел и пошел, не оглядываясь. Но перед тем как сойти на дорогу, все-таки обернулся. Она натянула улыбку, даже как-то глупо махнула ему рукой. Он не ответил, отвернулся и скрылся за поворотом.
А она еще некоторое время сидела в машине, ревела и смахивала рукой слезы. Но это были уже не злые слезы. Больно было безмерно, это да. Но что-то выходило из нее с этими слезами. Какая-то несусветная тяжесть, которую она все эти годы носила в себе, отпускала ее.
За него она теперь, действительно, могла быть спокойной. Ведь она любила его, а значит, желала счастья. И какое это огромное облегчение: не тревожиться за него теперь каждый день, не гадать, что с ним. Это она еще поймет, осознает… просто чуть позже… когда ревность, обида и зависть немного умолкнут… случится же это когда-нибудь…
Она не хотела утешаться тем, что он любит ее больше, чем жену, не питала таких иллюзий. Все в этом домике, саду, — даже старательно выкрашенный забор — буквально кричало о том, что здесь живут в любви и согласии. А уж такие дети от нелюбви не рождаются. Но при этом она действительно знала, что он не забыл ее. У некоторых так получается. Может, и у нее когда-то получится.
Но дело было совсем не в этом, она вдруг ощутила, что освободилась. Не от любви, наверное, но от морока, не дававшего ей полноценно жить. Да, она, наконец, свободна. Будет ли она счастлива, она не знала. Наверное, это не обязательно. Но проклятие, которое она сама на себя наложила, отныне снято.
Галя завела машину и вырулила на дорогу. Она ехала куда-то вперед, закрывая прошлое и прокладывая путь в неизвестность. В свою собственную неизвестность, которая и называется жизнью.
___________________________________________
(Начало - Ведьмин внук часть 1, часть 2 )
Навигация по каналу Галины Маркус
Дорогие читатели, если вам нравятся мои тексты, пожалуйста, не забывайте ставить лайки, это важно для продвижения канала. От души благодарю!
И особая благодарность за отзывы и комментарии!
Роман "Сказка со счастливым началом"
Роман "Нокаут чемпиону"
Роман "Непреодолимая сила"