1
Хрупкая девушка в сером бесформенном джемпере смущённо улыбается.
— Вот так, помаленечку и живём. Зарплата, конечно, маленькая. Работа съедает все силы, время. Её много, но часто думаешь: кто-то должен её делать, так почему не я? Чай не помру. Когда понимаешь, что занимаешься добрым, полезным, важным делом — груз тяжёлого дня как рукой снимает, и так сразу хорошо! Засыпаешь с улыбкой.
Мария Хайруллина собирается на вызов, торопливыми глотками допивая чай. Её опытные коллеги, Татьяна Николаевна и Фаина Эльдаровна, сидят за столом, намазывают на хлеб масло и уговаривают не суетиться:
— Всё равно ко всем не успеешь, — смеются. — Их вон сколько, а ты одна, бедненькая.
Из крохотной кухни Мария спешит в коридор, одевается на ходу. Слева от выхода — дверь в диспетчерскую, где сидят несколько девушек в наушниках. Из диспетчерской то и дело раздаётся:
— Девоньки, новый адрес! Надо ехать.
— Ну, поторопитесь же! — кричит в кухню Мария, затем устало машет рукой: мол, всё равно, пока чай не допьют, не сдвинутся.
Марии двадцать три, она самая молодая сотрудница Московского комитета по обслуживанию сексуально ограниченных, действующего в рамках федеральной программы, рассчитанной на двадцать пять лет. Опыта у девушки мало: филолог по образованию, она никогда не думала, что свяжет жизнь именно с этой сферой деятельности. Все тонкости Марии приходится познавать в процессе самой работы, однако среди сексуально ограниченных она пользуется куда большим успехом, нежели её опытные коллеги.
— Мария замечательная девушка, — отдышавшись, рассказывает нашему корреспонденту, решившему отправиться с сотрудницей на вызов, тридцатидвухлетний Иван. — Чувствуется, что она неравнодушна, переживает за нас, как за себя. К каждому найдёт подход, ласку, доброе слово. Ну и на внешность она тоже ничего, — подмигивает он.
Иван получил удостоверение сексуально ограниченного одним из первых, как только узнал о программе, чем сейчас невероятно гордится. В обстановке его квартиры преобладают аскетизм и неряшливость: старый сервант с разбитыми дверцами, пара табуреток, расставленные вдоль стены пустые пивные бутылки и полуразвалившаяся кровать, где он спит и принимает социальных работниц — пока что раз в месяц, на большее программа не рассчитана.
Вручив Ивану документы на подпись, Мария, на удивление корреспондента, не торопится уходить, а помогает жильцу по хозяйству: протирает пыль с серванта, моет посуду. Правда, эта дополнительная услуга никем не оплачивается — ни руководством комитета, ни самим Иваном. Он стоит, облокотившись на дверь, и посмеивается, хитро глядя на девушку.
— Ещё ни разу даже чаю не предложил, — говорит девушка, но без обиды в голосе.
Красота социальной работницы — понятие относительное и зависит от субъективной оценки каждого такого Ивана. На стадии проекта программа подразумевала наличие у девушек формы, но из окончательного варианта форма исчезла ввиду скудного финансирования. Неброский свитер, джинсы, запрет на косметику и крашеные волосы: скромный стиль соцработниц как будто призван подчеркнуть их отличие от путан, девочек по вызову, с которыми недалёкие или просто несведущие люди их зачастую путают.
— Никакие путаны к ним не поедут, — смеётся Мария, когда мы спускаемся в лифте. Ощущение от посещения одно: хочется скорее на улицу, вдохнуть свежий воздух. — Это же помощь, доброе дело.
Некоторые, конечно, начинают нахальничать: сделай то, сделай это. Мы таких сразу осаживаем: вот номера проституток, вперёд, звони.
Каждый сексуально ограниченный, вроде Ивана, состоит на специальном учёте. Это нужно для того, чтобы минимизировать спекуляцию правом на социальную услугу, а также попытки получить её сверх ограниченного лимита. Некоторые пытаются подделать удостоверение сексуально ограниченного и даже раскручивают бизнес по продаже липовых удостоверений.
— Таких я с порога вижу, — говорит Мария. — Когда прихожу на заказ к такому, сразу говорю: какой ты сексуально ограниченный, посмотри на себя! Иди работай, деньги в семью неси. На святом спекулируют, а в это время, что я с ним вожусь, действительно кому-то требуется помощь.
— Машка добрая, — смеётся Фаина Эльдаровна, когда мы возвращаемся в скромное помещение в одном из спальных районов Москвы, отданное городским правительством под нужды комитета. — Со мной разговор короткий — и по лбу схлопотать можно.
Фаине Эльдаровне скоро сорок пять, за свою жизнь она сменила много мест работы: была продавцом на рынке, кондуктором, упаковщицей, швеёй, консультантом в салоне связи. Нынешний выбор объясняет просто:
— Трудиться где-то надо.
Руководитель Московского комитета по обслуживанию сексуально ограниченных Владимир Слесаренко считает, что этими услугами злоупотребляют редко:
— Все сексуально ограниченные подлежат обязательной электронной регистрации, заносятся в базу, там же ведётся учёт, кто сколько раз воспользовался услугой. В случае появления у такого человека жены или сожительницы мы снимаем его с учёта, но вы же понимаете, что в современном мире с растущими потребностями и запросами женщин вероятность этого мала. Сексуально ограниченные — это товар, отбракованный рынком. Мы позволяем им чувствовать себя полноценными людьми хотя бы какое-то время.
Депутат Иван Однобоков, активный сторонник программы с того самого дня, как она впервые была представлена к рассмотрению в Думе, считает, что помощь сексуально ограниченным оправдана:
— У работниц, конечно, низкие зарплаты, но это бич всей социальной сферы. Я знаю, что многие депутаты против программы, однако, когда недавно внесли предложение снова сократить расходы на обеспечение сексуально ограниченных, его отклонили. И мне кажется это правильным. Нужно не экономить на необходимом, а искать дополнительные источники финансирования.
Пока что столичный бюджет позволяет, пусть и без излишеств, содержать штат соцработниц. В регионах ситуация сложнее, несмотря на заявленный приоритет программы.
— Из года в год, как только стартовала программа, мы твердим о необходимости федеральных вливаний. Без них она загибается, — говорит представитель Костромского фонда обслуживания сексуально ограниченных граждан…
— Так, всё. Нельзя, — сказал себе Слава, оторвавшись от чтения. — У меня не настолько всё плохо, чтобы записываться в эту очередь, — он выругался и закрыл вкладку браузера с недочитанной статьёй. — Да и сами эти работницы из той же категории, которую они обслуживают. Так что подожду.
Слава вспомнил, что давно собирался попить чаю, и поплёлся на кухню. Он жил в квартире на окраине, один, тридцатипятилетний тестировщик оборудования, понаехавший из Пскова. О работе распространяться не любил, говорил с раздражением: «Да что о ней рассказывать?» Понимал, что эта работа, скорее всего, его жизненный потолок. Слава застрянет на ней навсегда. Она кормит — и это главное: на квартиру хватает и себе остаётся. Можно не напрягаться и жить как живётся.
Слава так и жил. Ездил по Москве и ближайшим регионам, проверял на заводах сложное оборудование производителя: как работает, всё ли в порядке. Если что не так, на месте же настраивал или оформлял претензии. Бόльшую часть времени был свободен, если можно так назвать втыкание с утра до вечера в монитор. Вроде как рабочий, а вроде и не рабочий — не стоит же от звонка до звонка на заводе, оттачивая на аппарате детали, — и слава богу! Хотя с этого начинал.
С интимной жизнью было не очень. Слава давно и прочно жил один, как будто забыл, что бывает иначе. Но он не забыл, ведь не зря сидел в интернете. И всё это время думал: как?
Стал часто заходить на сайты, посвящённые BDSM. Ему нравились отношения с подчинением, да и в глубине души он понимал, что поросший, как мхом, щетиной, отрастивший уродливое брюхо, пустивший корни в грязной заплесневелой квартире, вяло и бессмысленно работающий, он вряд ли будет в семье тем, чьё слово — закон.
BDSM-отношения всё ставили на свои места, да и позволяли одубевшей от скуки и бесцельности фантазии хоть как-то разыграться. Единственный минус этих заманчивых отношений — они не предполагают секс. Так писали на форумах: мазохистам причиняют боль, а рабов просто унижают. Ни с теми, ни с теми не спят.
«Но не заказывать же себе удостоверение», — думал Слава, наливая чай. Он был уверен, что BDSM-отношения выбирают те, у кого не в порядке с традиционными. Вот и у него было не в порядке. «А значит, найдём друг друга».
Вот уже месяц как он сидел и писал всем подряд. Кто-то сразу слал куда подальше, кто-то отвечал, но вяло: требовалось продолжить разговор, а Слава не знал, как. Одна беседа удалась. Женщина говорила конкретно, не предлагая интеллектуальной игры, в которой непонятно как нужно было вывернуться, чтобы заслужить следующий вопрос. Коротко спросила о пристрастиях, вредных привычках, о чём-то ещё. Видимо, ей было важно понять, что с ней общается не маньяк, а более-менее вменяемый человек, способный связывать слова. И, убедившись в этом, предложила встречу: «Долгая переписка отнимает время».
Слава потирал руки. Госпожа не была красавицей и выглядела обыкновенно: фото без всяких латексов, плёток, наручников, высоких каблуков. На одном снимке стояла возле дерева у реки, на втором — сидела в офисе, одетая по-деловому. Невозможно было понять, работает или позирует. И там, и там — в чёрных очках. «В общем, обычная баба». Слава прикинул, хотел бы такой подчиняться или нет, и пришёл к выводу: в принципе, можно.
Они договорились встретиться в пять на «Парке культуры», кольцевая.
В четырёхэтажном доме на окраине Пскова, где прошли детство, юность и молодость Славы и где теперь старели его родители, редко горел свет. И вовсе не потому, что жильцы любили темень, просто электричество давали редко. Дом был старым, из трещин в потолке что-то сыпалось, в ванных комнатах по стенам текла вода, лопались ржавые трубы.
Здесь Зоя Павловна и Николай Степанович доживали свои дни.
Дом был хоть и на окраине, зато на тихой улице, окружённой зеленью, в которой утопали детские площадки, крохотные соседние двухэтажки на пару квартир. Неподалёку находился пруд. Правда, к нему родители не ходили. Зоя Павловна болела, не то чтобы не могла ходить — ей было всё не в радость. Врачи поставили страшный диагноз, но сказали: ещё есть время. Время-то было, а сил становилось всё меньше. От Николая Степановича, совершавшего теперь одинокие прогулки, чтобы не помереть со скуки, она узнавала, что на их уютный квартал надвигается элитная коттеджная застройка. То тут, то там вырубают зелень, строят частные дома, обносят заборами. Конечно, старый дом, где они жили, в этот рай никак не вписывался. Стало понятно, что ждать ремонта бесполезно — и действительно, дом вскоре определили под снос, но расселять не спешили: видимо, ждали, что жильцы побегут сами, как тараканы. Ну или стены схлопнутся, погребя под собою всех.
К дому повадились ходить общественные активисты. Они приезжали с флагами и плакатами, привозили с собой журналистов и начинали орать:
— Долой государство! Долой правительство! Долой президента!
— При чём тут президент, идите проспитесь! — кричала им из окна Зоя Павловна. — Это мой дом, а не ваш!
Круглосуточно молчал телефон — старый, белого цвета, пластмассовый, с диском и цифрами. Зоя Павловна мрачно поглядывала: не зазвонит ли? Но телефон молчал. Друзей у них не было: кто-то уехал, кто-то умер, кто-то просто перестал звонить. Сын не вспоминал.
— Да чего ты, — махал рукой Николай Степанович на её очередные причитания. — Мужик уже взрослый, своя жизнь у него, и в столице совсем ни на что нет времени.
Зоя Павловна не унималась, снимала трубку и набирала сына:
— Ну как ты там? На улице, что ли? Идёшь куда-то? На встречу? Ну ладно. Как там, не холодно?
— Ну какой там не холодно, — устало говорил Слава. — Разве есть какая-то разница, холодно тут или нет?
Он вспоминал покосившийся аварийный дом во Пскове и думал, что не хотел бы сейчас там оказаться. Пусть и вырос, и родители, но не хочется: прямо ужас берёт при мысли о том, чтобы туда поехать. Тоска и отчаяние.
— Нашему дому конец скоро, — печально говорила мать. — А уезжать отсюда не хочется. Вся жизнь прошла здесь. Кажется, уеду — и сразу умру.
Слава не любил такие разговоры.
— Зачем это умру? Рано тебе помирать. Что за мысли! А по поводу дома — так правильно. Все старые дома всегда сносят, и это хорошо. Расселят.
— Так не расселяют же! Соседка один раз сказала, но только тихо: предложили ей где-то в области, в посёлке вообще, в девятиэтажке квартиру. Представляешь, даже не в новом доме!
Слава знал, что эпопея с расселением затянется надолго, поэтому молчал. Вдруг мать неожиданно спросила:
— А ты нас это, если что, в Москву не заберёшь?
— Да я не знаю, — Слава замялся. — Где тут жить-то? В однокомнатной ючусь, еле места самому хватает. Да и зачем нормальным людям этот сумасшедший город? — он попытался отшутиться, не хотел говорить на эту тему всерьёз.
— Ладно, ладно, не хочешь ты видеть нас, — с укором сказала она.
Слава вздохнул:
— Видеть — это одно, а жить вместе всё-таки сложно.
— Ты так до сих пор один? Не нашёл кого?
— Один, — подтвердил Слава.
— Невесту тебе надо бы. Хорошую, добрую.
Поговорил он и с отцом. Николай Степанович взял трубку нехотя, но сыну обрадовался.
— Мать себя чувствует плохо, — отец был откровенен. — Сам помнишь, что врачи сказали. Ну а я-то держусь, что мне будет.
— Да, вы держитесь там, — машинально ответил Слава.
— И ты держись, — попрощался отец. — В этой Москве. Главное, будь мужиком, ни перед кем там не унижайся.
Отец как будто забывал, что я живу здесь пятнадцать лет, думал Слава. И, наверное, уже поздно чего-либо добиваться. Да, ему удалось въехать на шоссе, обогнав других, на маленьких провинциальных улочках. Но, въехав, он встал в пробку, надолго и всерьёз. И вряд ли теперь сдвинется с места.
Похоже, она действительно никогда не снимала очки. Встретились у метро. Госпожа взяла его под руку, как давнего знакомого, и, не здороваясь, сказала:
— Пойдём.
Какое-то время шли в молчании, перешли Комсомольский проспект, где теснились прохожие. Слава чувствовал себя заговорщиком в толпе обычных людей. Он и его спутница были повязаны тайной, недоступной обывателям, — казалось, одно это оправдывало риск.
— Как я могу тебя называть? — Слава вспомнил, что госпожа не указывала своего имени на сайте.
— Кира.
— Госпожа Кира? — неуверенно спросил он.
— Госпожа Кира в некотором смысле тавтология. Если изучишь вопрос.
— Не понял.
— Не удивлена. И вот ещё, не называй меня госпожа. Подчинение совсем не в этом. Но и не рассчитывай, что мы будем общаться на равных.
Она первый раз улыбнулась.
Кира была одета в розовые брюки и ярко-жёлтую футболку Angry Birds с красной птицей с большим чёрным клювом. Она не говорила, сколько ей, а возрасту с сайта Слава не верил. Ей одинаково могло быть и двадцать восемь, и тридцать пять. Слава склонялся к первому: допустить, что женщина одевается так в тридцать пять, было сложно.
Конечно, он не ожидал увидеть её днём возле метро «Парк культуры» в латексе, но строгая госпожа, думалось ему, и одеваться должна строго. Он поделился соображением с Кирой, и она расхохоталась:
— Мы толком не познакомились, а ты уже говоришь, что госпожа что-то должна. Запомни: госпожа никому ничего не должна. Должны ей.
Она поворачивала лицо с этими огромными очками, видела Славу, считывала его — а он её нет. Слава чувствовал себя незащищённым.
«Психологическое доминирование начинается с первого дня знакомства?»
— Слушай, а почему ты всё время в этих очках?
— Я так хочу, — коротко ответила Кира.
Они шли по Крымскому мосту и остановились посмотреть на воду. Казалось, оба избегали разговора о том, для чего встретились.
— Можно зайти в кафе, — предложил Слава.
— Всё можно. Лучше просто прогуляемся. Ты кем работаешь?
Вопрос прозвучал неожиданно.
— Да так, вожусь с техникой.
— Продавец бытовой техники? — усмехнулась Кира.
— Нет-нет, что ты, — замахал руками Слава.
— Это сложная техника. Достижение, можно сказать, инженерной мысли. Я с этой техникой на ты.
— Серьёзно?
— Да, понимаешь, она сейчас везде нужна.
— Слава хотел не вдаваться в подробности и отделаться общими фразами. — Вот я приезжаю, объясняю, что к чему.
— Ну объясни мне, что к чему.
— Это так не получится. Для этого столько всего надо знать.
— Нет, все подробности мне не нужны, — прервала его Кира. — Скажи только одно. Какая польза от того, что ты занимаешься этой техникой?
— Что значит какая? Зарабатываю. Это моя работа, фирма платит.
— А для дома, для жизни?
Слава удивился:
— Да, наверное, никакой. Какая может быть польза для жизни от работы?— Я просто хочу знать, чтό ты можешь, умеешь. Что тебе интересно? Вот ты сам откуда?
— Из Пскова. А ты?
— Я из Люберец. Повернись. — Слава подчинился. — Что тебе нравится в Москве? Вот этот Пётр нравится? — она показала на гигантскую скульптуру.
— Да ну, что может нравиться? — Слава пожал плечами. — Церетели же. — Она промолчала. — Ходят слухи, что это вообще изначально не Пётр был, а Колумб, но в Америке он не понравился, Колумб этот, вот спешно переделали под Петра. Девать же куда-то надо.
— Да что ты, — насмешливо отозвалась Кира.
Она вспомнила о творчестве Церетели в парке Горького, когда они шли вдоль набережной.
— У него гигантомания, и все его скульптуры издалека напоминают фаллос. Даже лояльные к его творчеству люди отмечают чрезмерную фаллоцентричность работ.
— Это какая-то ерунда, — возразил Слава. — Мания как раз у тех людей, которые стремятся во всём увидеть фаллос. У меня были такие знакомые, из интеллигенции. Только об этом и говорили.
— Ну а что? — гигантский Пётр явно не давал Кире покоя. — Взгляни. Разве не похоже?
— Ну ладно Пётр! У Церетели много чего есть, например, «Слеза скорби». Тоже скажешь, похожа?
— Конечно, — спокойно ответила Кира. — Да ещё и…
Слава удивлялся, что разговор принял такой оборот. Ему хотелось скорее закончить с Церетели и выйти на ту тему, ради которой они и встретились. «Темой» называли отношения в стиле BDSM сами его приверженцы. Славу забавляла мысль, что они с Кирой могут так и разойтись, даже о ней не вспомнив. «А вдруг у них, так называемых тематиков, это принято? Ну если люди не нравятся друг другу. Так не проще ли сказать: так, мол, и так, до свидания? Не терять время».
— Смотри, — оборвала его мысль Кира.
Под Пушкинским мостом лазал человек. Он цеплялся за металлические конструкции, шагал по ним, затем подтягивался и поднимался выше. Справившись, смотрел вниз и отдыхал. Это был парень на вид лет двадцати, одетый в спортивный костюм. Было непонятно, спустился ли он под мост с поверхности или начал восхождение на набережной. Отдельные конструкции, по которым он карабкался, располагались под таким острым углом к мосту, что было непонятно, как по ним вообще передвигаться — тем более на такой высоте. Человек не боялся, он просто лез, и самое сложное ему только предстояло: нужно было вынырнуть из металлической паутины и выбраться на поверхность. Слава вообще не понимал, как это можно сделать, ведь зацепиться совершенно не за что, негде передохнуть перед решительным рывком.
Парень показывал невероятные чудеса акробатики и гибкости, он напоминал Славе увиденную в интернете обезьяну, которая лазает по деревьям почти параллельно земле, цепляясь всеми лапами за ветви. Так же и парень: раскачивался, повиснув на одной железке, чтобы перепрыгнуть на другую. И ведь так рассчитывал всё, чтобы и в воду не упасть, и не травмироваться! Ведь цена ошибки здесь могла быть очень высока: парень проделывал трюки без всякой страховки.
Несколько пар и компаний переговаривались, смеялись, снимали трюкача на смартфоны. Кира, казалось, потеряла к нему интерес, но затем внезапно спросила:
— Что думаешь?
— Ничего, — пожал плечами Слава.
— Человек преодолевает себя, — сказала Кира. — Это прекрасно.
— Каждому своё, — равнодушно ответил Слава.
— Мне в рабы не нужны ничтожества. Нужны сильные люди. Это вообще ошибочка многих, кто торчит в интернете и смотрит порно. Он тупеет от этого и думает, что достаточно быть половой тряпкой, чтобы нашлась госпожа, которая её использует, а ему не придётся ничего делать, он будет лежать и получать удовольствие. Но это не так. Ноги приятно вытереть о сильного. А половая тряпка у меня есть.
Она купила варёную кукурузу, брезгливо отказавшись от сахарной ваты, которую предложил Слава, и они продолжили путь вдоль набережной. Навстречу пролетали радостные москвичи на роликах. Кто-то разливал сок по стаканчикам и включал USB-приемники, кто-то играл в шахматы на скамейке. Казалось, жизнь здесь всем нравится.
Если ты пришёл в парк Горького, у тебя не может быть грустного, сосредоточенного лица, ведь будь тебе плохо, и в голову не пришла бы мысль отправиться в это место всеобщей радости.
— Когда ты понял, что тебя тянет? В детстве?
— Не знаю, — Слава сделал вид, что задумался, но на самом деле просто не знал, что сказать. Свои интимные влечения он никогда не увязывал с детством. — Хотя, говорят, что все проблемы родом оттуда.
— Погоди, — строго сказала Кира. — То есть ты считаешь это проблемой?— Что? Детство?
— Нет, тематические наклонности.
— Ну, почему же, — сказал Слава. — Мне это очень нравится. Тем не менее, что-то ведь здесь не так.
— Что не так? Ты считаешь себя ущербным? — допрашивала она.
— Конечно, я не считаю себя ущербным, — госпожа впервые вызвала у него раздражение.
Интересно, имеет ли он на него право в тематических отношениях? Разумеется, нет, но он ведь должен не подавлять его. Он должен его не испытывать.
— И ты считаешь меня странной?
— Подожди, — Слава даже остановился. — Я вовсе не это имел в виду.
— А что ты имел в виду? Вот есть люди, у которых жена, дети, работа, которым всё это надоело уже до чёртиков, и они просто ищут способ разрядки. Они заходят в интернет, набирают услуги госпожи и рефлексируют сколько им влезет. Затем возвращаются в свой приличный дом, к жене, в свою ваниль, и стараются об этом не вспоминать. До следующего расслабона.
Славе захотелось дистанцироваться от этих людей: ведь если госпожа увидит в нём скучающего экспериментатора, она точно потеряет интерес. Услуги платной госпожи он видел в интернете много раз, но не мог он прямо так, с порога, бросаться в ноги к незнакомой женщине. Нужно было сначала узнать, понять — а это уже отношения. Вот что нужно сказать, догадался Слава.
— Мне интересны отношения, — выпалил он. — А не услуги.
— Хорошо, если так, — довольно улыбнулась Кира. — Потому что иначе это обычная проституция. Госпожа никогда не оказывает услуг. Я думаю, ты понимаешь?
— Понимаю.
— Люди, которые общаются в тематическом сообществе, этим живут. Сложно найти своего человека, конечно, поэтому многие живут в сообществе годами. Тот, кто находит, удаляется с сайта, но едва ли кто-то думает, что занимается чем-то странным. Мы свободны, нам плевать, что думает об этом общество.
— Я говорил тебе, — начал Слава, — что у меня мало опыта. Правда, большое желание. Но объективно ведь ванильных людей больше.
— И что? — Кира опять стала суровой.
— Значит, мы всё равно отличаемся.
— Отличаемся, никто и не спорит.
— Ну, это просто объективности ради, — неуверенно произнёс Слава. Он окончательно запутался и не знал, что сказать ещё.
— Смотри, — сказала Кира. — Здесь танцуют сальсу и латину.
— Я и слов таких не знаю!
— Ага, а по субботам ещё и хастл.
Слава решил промолчать. Они приближались к толпе, наблюдавшей за танцплощадкой. Гремела музыка, и шум людских голосов пытался перекричать её, но тщетно. От мысли, что сейчас они будут продираться через эту толпу, Славе стало не по себе.
— Может, обойдём? — предложил он.
— Посмотри, — ответила Кира. — Ты когда-нибудь был здесь?
Слава устыдился. Её слова были правдой: за пятнадцать лет он так мало интересовался Москвой, что кроме дорог на работу, домой, в аэропорт и на вокзал так ничего и не выяснил. Он даже не был на Красной площади, хотя, казалось бы, так сросся с городом, словно всю жизнь здесь прожил. А вот на тебе. Другое дело — он не совсем понимал, зачем ему знать, где танцуют сальсу.
— Ладно, — снисходительно произнёс Слава, и госпожа удивлённо взглянула на него — он понял это по вскинутым бровям.
Теперь он мог увидеть, на что глазеют собравшиеся. На небольшой деревянной площадке у воды танцевали люди, разбившись на пары. Многие девушки были куда симпатичнее, чем госпожа Кира, с сожалением заметил Слава. «Таков твой уровень».
Всю эту публику заводил диджей, который кричал, объявляя новые треки, и толпа праздных зрителей подхватывала, поддерживая танцующих. Слава вдруг подумал, что Кира позовёт его танцевать или, может быть, ждёт от него приглашения. Он испугался.
— Здесь работают профессиональные хореографы, они обучают всех желающих.
— Тебе нравится? — спросил Слава, чтобы что-то спросить.
— Я люблю зажигательные танцы. Вообще люблю все, что связано с Латинской Америкой. Карнавал!
Она говорила ещё что-то, но из-за шума Слава не слышал и половины слов. В который раз Кира удивляла его: ведь он был уверен, что госпожа должна быть холодной и суровой. Какие тут танцы, какой карнавал — госпожа и улыбаться-то должна лишь когда придумает хитрое наказание для раба! «Опять госпожа должна». Но не танцует же она с рабами?
— По тебе видно, что ты не умеешь, — словно прочитав его мысли, сказала Кира и брезгливо добавила: — Странный ты человечек.
«Унижает, — подумал он. — Как раба или как человека? Интересно, я ей понравился?»
— Ну хорошо, давай теперь поговорим о том, что тебе нравится.
Они сидели на скамейке. В очках Киры он лицезрел собственное отражение. Может, думал, именно так и нужно подчиняться женщине: вечно стремиться к ней и так ничего о ней не узнать. «Она создаёт тайну». Слава не хотел подчиняться ей. А может, и хотел. Ради эксперимента, несколько раз, чтобы потом разойтись. Но госпожа, очевидно, искала другое.
В самый важный момент вечера его охватила апатия. Вокруг бродили восторженные москвичи, все обсуждали сальсу, важничали перед подругами, строили глазки молодым людям, шутили, смеялись, пили газировку; всё сливалось для немолодого и успевшего погрустнеть за годы однообразной жизни мужчины в сплошной цветастый калейдоскоп.
По Москве-реке или, как говорили вокруг, Москва-реке, плыл теплоход. Длинный, красивый, и оттуда что-то кричали в мегафон тем, кто на набережной. Весёлые девушки в платьицах, статные мужчины в вечерних костюмах, с бокалами в руках — они смотрели со своего теплохода на вечернюю набережную и махали руками. Может, корпоратив или чей-то праздник, устало думал Слава.
Интересно, почему праздник всегда чей-то, и когда же будет его? Может, подчинение этой странной женщине станет тем долгожданным праздником его жизни. Ну а нет — так снова искать другое.
— С каких пор понял, что ванильные отношения не для тебя? — спросила, качая ногой, госпожа Кира.
Славе было неловко говорить о своих наклонностях при большом скоплении людей, в чём он честно признался госпоже.
— Тебя беспокоят люди! А ты их — абсолютно нет, поверь. Им нет до тебя дела. Никакого. Пока ты беспокоишься о людях, твоё время стремительно уходит. Потом останется только жалеть.
— Я понимаю. Может мы найдём безлюдное место?
— Найдём, — кивнула она. — Только позже. У тебя табу на публичность?
— Наверное, да.
— Я буду тебя перевоспитывать, — голос Киры не был строгим, но чувствовалось, что она не намерена спорить. — Или ты думал, что мы закроемся в номере, и я буду исполнять твои желания по списку?
Госпожа Кира неожиданно повернулась к нему и схватила цепкими пальцами за подбородок. Он почувствовал в этих пальцах силу, понял, что, если дёрнется, она точно не будет довольна. Она развернула его голову к себе и впилась ногтями в подбородок, причиняя не сильную, но ощутимую боль.
Слава увидел в очках самого себя, скривившегося и сжавшего зубы. Госпожа Кира словно цедила слова, было видно, что она злится:
— В наших отношениях я буду думать только о себе, запомни. Ты говоришь, что тебе это нравится, но ничего об этом не знаешь. Я буду заставлять тебя делать то, что тебе не нравится, и ты не осмелишься возражать.
Потому что наказывать тебя я буду тоже так, что тебе это не понравится. Понял? — Слава осторожно кивнул. — Так с каких пор ты понял, что ванильные отношения не для тебя? — расслабленно повторила госпожа Кира.
«Она всё запоминает. Её не проведёшь».
— С тех пор как увидел тебя, — пробормотал он и тут же понял, что стоило подумать над ответом. Госпожа Кира резко отпустила его подбородок и влепила звонкую пощёчину. Слава даже не успел увернуться. Он чувствовал боль, но ещё сильнее было другое чувство: он в глупом положении, произошло что-то странное, на что необходимо как-то отреагировать. Просто по закону жизни, по закону принятых обществом действий. Но он никак не реагировал, а просто сидел.
Удивлённые люди смотрели на него, потом переводили взгляд на госпожу Киру.
— Пошляк, — громко сказала она.
Они смотрели на фонтаны. Люди проходили мимо, ускоряя шаг, торопились на позднее метро. Госпожа Кира сфотографировала Славу, он достал было свой смартфон, но она жестом показала: нет.
— Ты ничего не рассказываешь о себе. Ты скрытный. Разве не понимаешь, что в таких отношениях, как наши, — она запнулась, — то есть как те, о которых мы говорим, важна открытость. Главное не практики. Главное —доверие.
— Ты тоже не говоришь о себе, — пожал плечами Слава. — Кем работаешь, как живёшь.
— Эй, это тебе нужно заинтересовать меня!
— А если я не эмоциональный?
— Это плохо. Я это уже вижу и сделаю на это скидку. Но это до поры до времени. Кто знает, может быть, мне скоро надоест.
Она подошла к скамейке, села. Слава разместился рядом. Фонтаны шумели и переливались всеми цветами.
— Понимаешь, в мире слишком много искусственного. Слишком много приторной, подчёркнутой вежливости, за которой скрывается настоящее, не игровое унижение. А у нас в открытую. У нас нет формальностей, условностей, стандартов поведения. Отношения, основанные на доминировании и подчинении, и есть отношения абсолютной свободы. — Ему казалось, он понимал, о чём она говорит. — И отсутствие эмоциональности, — терпеливо разъясняла Кира, — ставит под сомнение всю их суть. Подкладывает под них мину. Ну, или свинью. Потому что в эмоциях и есть весь смысл этих отношений. Вот ты бы хотел, чтоб тебя высекли розгами?
— Да, — признался Слава.
— И что бы ты делал: лежал и молчал?
— Нет, конечно.
— В этом и дело! А зачем тебя сечь?
Просто оттого, что заняться нечем? Нет! По-настоящему высечь значит высечь эмоцию.
Высечь искру, понимаешь? Как из камня. И из этой-то искры твоей эмоции рождается пламя страсти. В мире и без того многие прячут эмоции.
— Ну почему же прячут, — Слава показал на парочку, которая прошла мимо них.
Слышался громкий смех. — Просто бывают же разные эмоции.
— Настоящие прячут, — твёрдо сказала Кира.
Внезапный порыв искренности развязал Славе язык.
— Смотри, — сказал он. — Видишь эту клумбу? Цветы, они ведь прекрасны. Тебе нравятся цветы?
— Ну, есть немного.
— А я с каждым годом острее их чувствую. Вот и сейчас. Воздух так прекрасно пахнет. Отчаянно прекрасно.
Кира поводила носом, пожала плечами.
— И с каждым годом цветы всё красивее, — продолжил Слава. — Всё ярче трава, всё прекраснее этот воздух. Всё отчаяннее.
— Я не думала, что ты такой прекраснодушный, — призналась госпожа Кира на эскалаторе. — Цветы эти, воздух.
— Прекраснодушие — это плохо?
— Не знаю, — она пожала плечами. — Посмотри в словаре.
Слава достал смартфон.
— Ну ладно. Ладно. Словарь Ушакова. Слушай. Возвышенно-сентиментальная настроенность, основанная на идеализации чувств, взаимоотношений. — Госпожа Кира засмеялась. — Возвышенно-сентиментальная настроенность, склонность видеть во всём приятное, прекрасное. Словарь многих выражений… Что здесь смешного?
— Ну точно. Ты прекраснодушен, — протянула Кира.
— И это плохо или нет? — Слава посмотрел на неё испытующе.
— Не знаю. Ты же прочитал определение. Теперь решай. Не будь у тебя интернета, ты бы даже не знал, что это! — Он сглотнул. — Но ты меня устраиваешь, — неожиданно добавила госпожа Кира.
— Правда? — Слава улыбнулся. — И что же теперь?
— Что теперь? Всё. Или ты ждёшь посвящения? Сейчас достану из сумки ошейник, который всегда ношу для такого случая.
— Но ведь как-то же всё это начинается, — неопределённо сказал Слава. Госпожа Кира вздохнула.
— Моего слова тебе недостаточно? Ты не понял ещё, это жизнь! Самая обычная. Только ты от меня больше ничего не скрываешь. Вот и всё.
— Но это бытовуха, — возразил Слава. — Как в анекдотах. Муж-подкаблучник, жена со скалкой. В чём тогда…
— Да ни в чём! Это именно так и есть. Я со скалкой, да, а ты обычный подкаблучник. И с этого дня будешь составлять для меня отчёты.
— Какие отчёты?
— В конце дня на мою почту. Просто рассказывать, как прошёл день. Как встал, чем занимался, куда ходил, что думал. Во всех подробностях. Ничего не утаиваешь, понял?
— Зачем? — опешил Слава.
— Чтобы я знала. И обращаешься ко мне теперь на вы.
Слава кивнул и про себя отметил: ну вот, он теперь тоже в теме. Совсем как пишут на форумах. Но принять это окончательно мешало единственное обстоятельство: на тему ему было совершенно плевать.
2
Голос матери показался Славе нестерпимо громким, и он отодвинул трубку от уха.
— Они опять проводили свой митинг. Хотят, чтобы дом расселили. Получите человеческое жильё, говорят. Оно далеко, в области, а мы здесь хотим. Жильцы против. Все хотели бы уехать, но не на таких условиях. Нас просто выселяют, никто не считается с нашим мнением.
Мать говорила спокойно, размеренно, но сквозь это спокойствие чувствовалось, насколько ей тяжело. Он сразу догадался, чтό это за активисты, которые повадились к их дому: наёмники, за деньги продвигающие интересы будущих владельцев земли. «Не грози элитному кварталу». Не было печали, думал Слава. Ему хотелось помочь матери и с этими активистами-идиотами, и с этим, похоже, неотвратимым выселением. Нельзя помочь было лишь со здоровьем, врачи же сказали: не лечится, врачи знают. Но он тотчас вспоминал, что его зарплаты с трудом хватает на собственную жизнь. Чем помочь родителям? Разве что подкинуть на продукты.
Мелочь! Что она изменит, когда гонят из дома, и методично одолевают болезни, когда уже не ждёшь от жизни просвета? Он вздрогнул, услышав отца в трубке.
— Разнервничалась, — говорил отец. — Телефон обронила. Ну, как ты там?
Слава пробормотал что-то невнятное. Отец, кажется, закурил.
— Недолго осталось, недолго. Не знаю, что делать, — сказал он мрачно.
Матери скоро семьдесят, вспомнил Слава. Он был поздним ребёнком.
— Славка там ещё? — снова раздался голос матери. — Ну, дай я с ним поговорю.
Мать пустилась в воспоминания, как делала теперь часто. Слава редко вспоминал своё детство, вспоминать было нечего. А мать вспоминала.
— Ты, помнишь, футбол любил? Помнишь, на поле бегал? — доносилось до него из трубки.
— Помню.
— А сейчас любишь?
— Не знаю.
— Ты хоть что-то сейчас любишь?
— Так, всё понемножку.
Слава подлил себе пива. Сегодня он пил с утра.
Несколько дней он писал отчёты, как приказала госпожа Кира. Однажды съездил на работу, послушал инспектора по технике труда, потом ему провели презентацию от производителя, других занятий не нашлось. Всё остальное время Слава сидел дома. Пил пиво или сидел в интернете. Кира сказала, что они встретятся, когда ей будет удобно.
Отчёты она принимала без энтузиазма, отвечала коротким ОК. Без смайликов, что добавляло тревоги. Такая реакция наводила на мысль, что он что-то делает не так. По его мнению, всё было очевидно: если описывать нечего, ничего интересного не напишешь.
Проблема была не в отчётах, а в самой долбаной жизни, решил Слава. Но чтобы её разнообразить, нужны деньги, люди, идеи, а всего этого не было и не предвиделось.
Госпоже нужны приключения! Какой толк читать каждый вечер про то, как он слоняется по квартире и мается бездельем, иногда выходя в магазин?
Вскоре Слава понял, что эти отчёты его унижают; не сами по себе, но именно их бессодержательность. В глазах женщины, которой он решил подчиняться, пусть и эксперимента ради, он начинал становиться ничтожеством. Причём помимо своей воли, совершенно ничего для этого не делая, не притворяясь, просто живя как жил.
Свои соображения он высказал госпоже Кире: мол, зачем, о чём писать, если ничего не происходит? «Не перечь, — ответила она. — Важно не содержание, а сама обязанность. И то, что ты честен, что ничего не скрываешь».
Это тоже было не так. Про выселение родителей в Пскове он не написал, да и вообще о родителях не распространялся.
«Интересно, — размышлял Слава, — скоро я стану от неё зависим? Или уже стал?»
«Сделай мне комплимент», — неожиданно написала госпожа Кира, когда он читал дурацкую инструкцию на немецком и никак не мог въехать.
«Твою мать! Ну какой комплимент? Комплименты делают от души, когда хочется. Да и что я, мастер комплиментов?»
«Я приказываю», — уточнила она.
Слава корпел полчаса, но ничего не вышло.
Получались либо глупость, либо перебор, либо ваниль, а главное — всюду чувствовалась неискренность. Устав мучиться, он набрал
«Комплимент женщине» в гугле и скопировал: «Притягательной силе твоих бездонных глаз сложно сопротивляться!» Уже хотел отправить, но вдруг словно ударило током: очки!
Он снова погрузился в поисковик. «Ты ведь, наверное, скучаешь, думаешь обо мне? — написала госпожа Кира. — Просто скажи об этом — и всё».
Дорога пролетела незаметно, на энтузиазме и в сладостном предвкушении интима. Ведь она позвала его не в парк, не в кафе, а домой, а это значило, что она хочет большего, чем просто разговоры. Так Слава рассудил.
Она встретила его, одетая в халат с цветочками.
— Тебе нравится? — спросила ласково, но в то же время насмешливо.
— Вообще я думал, что госпожа одевается по-другому. Какой-нибудь строгий наряд, — предположил он.
— Идиот, — возмутилась госпожа Кира. — Нужно отвечать просто да.
Слава опешил. Пока добирался, погружённый в фантазии, совершенно забыл, что направляется в царство подчинения.
— Да, простите меня, — промямлил он.
— Ты должен выражать восторг, восхищение, что бы я ни делала. И полное согласие со мной.
Только теперь он обратил внимание, что госпожа даже дома ходит в очках. Правда, в других, но тоже тёмных: в них не видно глаз.
— Я понял вас, госпожа Кира, — сказал Слава.
Ему очень хотелось в туалет, и он боялся, что госпожа начнёт наказывать прямо у порога, а он не вытерпит, и выйдет конфуз.
— То-то же. Я одеваюсь как мне удобно. И вообще не люблю латекс, — она поморщилась.
— Я понял вас, — слегка разочарованно ответил Слава. — А можно мне в туалет?
— Проходи, — рассмеялась госпожа Кира. — Не обделайся по дороге.
В туалете Славу посетила мысль: как это всё-таки странно, даже просто безумно, то, чем они занимаются, как ведут себя друг с другом, говорят. Взрослые люди: ей, похоже, всё-таки за тридцать, ему тридцать пять. Разве это и есть взрослость? Но почему она такая? Ведь давно, там, в Пскове, когда он, уставший, возвращался с футбола и мечтал стать большим, то совсем не таким. Так где же то, о чём мечтал? А она, госпожа Кира, интересно, о чём мечтала она?
Взгляд упал на газету в углу туалетной кабинки, и она отвлекла от размышлений.
Слава поднял её, пролистал. Это была обыкновенная муниципальная районная газета, из тех, что жильцы выбрасывают, едва достав из ящика. Слава испытывал необъяснимую страсть к местной прессе, её локальным, микроскопическим новостям на фоне всего, что творилось в огромном мире.
«Куда улетели воробьи? — спрашивал заинтересованный читатель образованную редакцию. — Почему в Москве их стало меньше? Зимой прилетали стаями, а сейчас их почти нигде нет».
Славу странным образом завораживал тот факт, что некий житель района, настоящий, живущий среди нас человек, обратил внимание на то, что воробьёв стало меньше, написал об этом письмо, отправил, терпеливо дожидался ответа и, скорее всего, с трепетом открывал газету в поисках ответа на свой вопрос. Такого человека могла придумать скучающая редакция, но Слава отчего-то был уверен, что он существует. «Вдруг это одинокая женщина, подкармливающая воробьёв? Или бодрый, но не знающий, чем заняться, пенсионер? Или пытливый школьник, ценитель природы?»
«Всё объясняется просто, — отвечала редакция. — Потеплело, и появился основной корм воробьёв, насекомые. Вот они и перебрались в зелёные зоны». Ну да, всё объясняется просто, подумал Слава. Он обнаружил, что в кабинке нет бумаги, и с сожалением посмотрел на статью.
Она жила в обычной квартире. Однушка с минимальными удобствами, маленькой кухней. Ремонта здесь не делали давно, да и пыль протирали редко. Из окна открывался вид на промзону: дымили трубы, бесконечными рядами стояли покосившиеся гаражи, как кривые зубы чьего-то жадного рта, застывшего в хищном ожидании: «Ну давай, упади сюда.
Да, ты из своей тёпленькой квартиры, кажущейся тебе крепостью, выпади ненароком, пусть это будет несчастный случай». Слава поморщился: в таких условиях только и подчиняться.
— Да ты садись, — госпожа Кира полулежала на кровати, оголив и слегка раздвинув ноги. — Не стесняйся, смотри на них. Мне так хочется.
— Мне тоже, — выдохнул Слава.
— Я кажусь очень доступной, да? Но это не так. Если я и буду для кого доступной, то не для тебя.
Слава отметил, как изменился голос госпожи, теперь она говорила медленнее, тише, чем обычно, игривее.
— Сегодня женщина вообще не может быть доступной, никому. Ей не нужен кто-то ещё, её собственный уровень настолько высок, что ему уже не может кто-то соответствовать.
Современные женщины приблизились к совершенству, а может, уже превзошли его, а мужчины как были, так и остались пещерными.
Она села рядом, и Слава понял, что ей хочется поговорить.
— Недоступность — вот что главное в женщине сегодня. На ней строится новый тип отношений. Ты понимаешь? Планка находится настолько высоко, что как бы ни старался мужчина, присутствие такой женщины рядом с ним уже не сможет быть оправданным. А если и есть такие, то это штучный товар. В большинстве своём мужики типа тебя ни на что не способные неудачники.
Слава кивнул, проглотив её обидные слова. Но в главном был согласен: мужчины обмельчали, став примитивнее, хотя бы в сравнении со временем его детства, а критерии их оценки женщинами, напротив, возросли до небес.
— И главное: эти отношения устраивают обоих. Ведь унижать мужчин — это действительно приятно, — сказала госпожа Кира сладким голосом. — А для вас это выход: ведь не будь его, вы бы с ума сошли от недоступности.
— Пожалуй, вы правы.
— Я всегда права! Забыл?
— Да, конечно, всегда, — поспешил согласиться Слава. — Да, госпожа Кира, вы совершенно правы.
— И перестань называть меня госпожой, — важно сказала Кира. — Я и так знаю, кто я. Ты же помнишь, меня это злит?
Он внимательно посмотрел на неё и кивнул.
«Вот она, моя недоступность, — подумал он мрачно. — Для меня она выглядит так».
— Но позвольте вопрос, Кира, — она довольно кивнула. — Ведь вы, женщины, ищете состоявшихся. Но как состоявшийся мужчина может быть тряпкой? Разве здесь нет противоречия?
— Представь себе! Настоящей тряпкой может быть только состоявшийся мужчина. А эти все, на форумах, безмозглые уродцы. Их и на секунду не хватит быть тряпкой. Тебя, кстати, хватает, молодец.
Слава почувствовал, что искренне рад похвале.
Осень принесла перемены. Госпожа Кира всё меньше говорила с ним на встречах и всё больше издевалась. Повиновение ей стало рефлексом, безусловным, не подлежащим сомнению. Случалось, что, выполняя приказы, он испытывал странное чувство, которого госпожа не вызывала прежде. Нежность. Ему хотелось обнять её, целовать глаза, которых он так и не видел, тереться щекой о щеку, говорить что-то глупое и смешное. Кира не оставляла шансов, отдавая один за другим приказы:
— Приступай!
Или:
— Пей!
Или:
— Не дёргайся!
Или просто:
— Смотри!
«Ты же не был таким, Слава, — думал он. — Теперь тебе нравится всё, как есть».
— Покатай меня, — капризно говорила Кира. Слава послушно становился на четвереньки, она усаживалась верхом — и начиналась недолгая прогулка по маленькой квартире. Он привозил Киру на кухню, потом обратно, и так могло продолжаться долго.
Кира не уставала кататься. Слава охал, но терпел.
— Не дрова везёшь. Аккуратнее! — возмущалась госпожа Кира. — А ну давай, отожмись.
Слава попробовал, но тотчас прижался к полу и больше не смог встать.
— Мне не отжаться, — честно признался он.
— Ты что, слабак? — дразнила госпожа Кира.
— Ну просто не отжаться.
Слава не хотел признавать, но госпожа принуждала:
— Заткнись. Слабак, значит?
— Да, — говорил наконец Слава.
Он мечтал, чтобы она скорее приказала везти её в ванную; там было не развернуться, и госпожа Кира вставала, награждая за послушание пинком.
— Неужели вам, тем, кто в теме, никогда не хочется этого? — спросил Слава однажды.
— Чего этого? — передразнила Кира.
— Обычных вещей, как между мужчиной и женщиной. Да и между людьми вообще. Ведь доминирование — это когда всё в жизни хорошо. А если плохо — что тогда?
— Это забота раба, — отмахнулась Кира. — Нужно работать над собой. Ему не должно быть плохо. Ведь его задача, чтобы было хорошо госпоже. Худой раб этого не обеспечит. Таких выкидывают.
Именно так и сказала: «выкидывают», не «бросают».
— А если не раба? — допытывал Слава. — Если плохо не рабу, а госпоже?— Мы смотрим на жизнь без нежности. Так добиваешься большего. Но и раб человек сильный, я говорила тебе.
— Говорили.
— Ну и что же ты усвоил?
— Что рабом может быть только не-раб, — заученно повторил Слава.
— Молодец, — похвалила Кира. — Приступай к мытью полов.
— К мытью полов?
Слава удивился. Он прежде не получал бытовых приказов.
— Глухой, что ли? Или ты думал, рабство — сказка?
Настоящая жизнь — она где-то не здесь, размышлял Слава, окуная в ведро тряпку.
Почему-то вспомнились танцы на набережной, парень, карабкающийся под мостом. Их отношения вошли в привычку, внезапно догадался он. Кира уже не строит его под себя, а просто пользуется тем, что есть.
Вечером она смотрела телевизор, зажав ногами его голову и натягивая поводок, прикреплённый к ошейнику, который он теперь носил постоянно. Руки у него были связаны за спиной. На экране выступала певица со старой песней, до него донеслись слова:
Это лишь минутка, как слеза упала;
Я же не сказала, что любовь пропа-а-ала!*
Прозвучало ещё много песен, прежде чем Кира привстала на кровати и жестом ему приказала лечь на спину. Погладила его лицо ступнёй, дала обнюхать, настойчиво раздвинула губы большим пальцем ноги.
— Без зубов, а то я тебе их выбью, — сказала она спокойно.
Ступня вошла в рот так глубоко, что Слава закашлялся, но госпожа не вытаскивала, а толкала ещё глубже. Слава замычал.
— Говорила, без зубов!
Она резко вытащила ступню и ударила Славу по щекам.
— А ну, не останавливайся!
Слава замешкался, чем вызвал новый приступ гнева госпожи.
— Я говорила останавливаться?
— Нет.
— Так почему ты остановился?
Она высоко подняла ступню, и Слава потянулся за ней. Госпожа Кира громко захохотала. Опираясь руками о стену, госпожа топталась на его груди. Слава терпел, хотя давалось это нелегко.
— Что такое? — спрашивала Кира.
— Всё прекрасно, — спешил ответить Слава.
— Что кряхтишь тогда? Хочешь сказать, что я тяжёлая?
— Нет.
Госпожа попрыгала на груди Славы, и он застонал от боли.
— Я тебе разрешала стонать?
— Больно, — честно признался он.
— Я тебе давала слово? — всё тот же спокойный голос, та же игривость в тоне.
— Простите, пожалуйста, — залепетал Слава.
— Хочешь со мной поспорить? Думаю, будет неравный спор. Ложись на живот, быстро.
Слава мгновенно исполнил приказание — и тут же получил обжигающий удар по спине. Это был тяжёлый ремень, уже хорошо ему знакомый.
— Не дёргаться, — скомандовала госпожа Кира.
Она била долго и молча. «Ну скажи хоть что-нибудь», — мысленно молил Слава. В какой-то момент он не выдержал и расплакался. Ему было стыдно, но боль одолевала, и он вспомнил давний разговор: «Высечь — это высечь эмоцию».
Госпожа была довольна.
— На пол, — скомандовала она. — И на колени.
Присела на кровать, схватила его за волосы и долго смотрела в глаза.
— Вы сегодня супер, — искренне сказал Слава.
— Я это слышу каждый день, — довольно улыбнулась Кира.
— Они нас всё-таки выселяют, Слав. Нам надо собираться.
В голосе матери чувствовалась обречённость, но не было отчаяния, она уже не искала выхода, зная, что его нет. Мать звонила раз в неделю, почему-то считая это обязательным.
Как всегда, спрашивала о личном, сын отвечал скупо. Ведь не скажешь о госпоже Кире, пусть лучше думает, что один. Очередная ложь, нанизанная как бусинка на тонкую нить жизни. Бусинок станет много, и нитка не выдержит, порвётся. Но это будет когда-нибудь потом, нескоро.
— Уже и владельцы земли подъезжают, смотрят. Вы, мол, когда уезжаете? Я говорю, не знаю, когда. Они: вам квартиру дали? Дали.
Ну так давайте, освобождайте аварийное помещение. А где дали — так их не интересует. Им в таких местах никогда не жить.
— А где дали?
— В области, как и планировали. На другое они не согласны. Говорят, за ваше старое жильё это ещё хоромы. А там однушка такая, маленькая-маленькая. — Мать так горько это сказала, что у Славы невольно сжалось сердце.
— Кухонька крохотная, балкона нет, из окна какие-то трубы да бесконечные гаражи. За что же это нам на старости? Не хочу уезжать. Не хочу — и всё тут.
— Ну так это, — Слава разглядывал трещину на потолке. — Не уезжайте.
— Нельзя! Они, знаешь, — мать собралась с силами, готовясь сказать что-то важное. — Они ходят так, намекают: а вы знаете, дома сейчас горят? Дотла сгорают!
— Это да.
— Мы как рабы, — продолжала мать обречённо. — Нам сказали: уматывайте. И ты хоть сдохни, но умотай.
Слава неожиданно вспомнил кадр из детства, из той самой квартиры, которая так легко могла загореться. А тогда в ней загоралась только ёлка, большая, до самого потолка. И на верхушке у неё была звезда, огромная, красная, полыхающая. Он смотрел на неё, ребёнок, как на прекрасную и далёкую цель: вот вырасту, думал он, и достану! Мама приглашала соседей, выпивали, произносили тосты — там, на окраине Пскова Новый год праздновали всем домом. И добрая сияющая мама обходила гостей, накладывала горячее.
«Милые мои! — говорила она отцу, молодому, краснощёкому от мороза и водки, и сыну, засмотревшемуся на звезду. — Пусть всё у вас будет замечательно. Пусть всегда и всё у вас будет хорошо!»
— Так что, мы переезжаем? Ты нам поможешь?
Слава хотел было сказать, что да, конечно: не хочется ехать в ваш Псков, но ради такого дела… И тотчас осёкся, вспомнил про Киру.
«Чтобы никуда», — сказала она на днях.
Была поздняя осень, и госпожа Кира захотела её проводить. Подробностей Слава не знал, ему было и не положено. Уже пару недель Слава жил у неё постоянно. Они решили, что достаточно близко знакомы, к тому же на жизнь нужны деньги, и лучше отдавать их за одну квартиру, чем за две. И теперь он говорил с матерью, пристёгнутый наручником к батарее; госпожа Кира куда-то ушла, оставив перед ним миску с холодной водой. Свободной рукой он держал телефонную трубку.
— Нет, не могу, — наконец сказал он. — Дела.
— У тебя там всегда дела, а мы почти что одни остались. Остальные уже уехали. Эти активисты унижают нас, говорят, вы рабы. Мы боролись за вас, а вы неблагодарные. Как бараны, говорят, за стойло держитесь, — она всхлипнула, и Слава закатил глаза: только бы не расплакалась. — А я им говорю: вы кто такие? Откуда вы знаете, за что мы боролись, почему вы за нас решаете? Не уедем, не уедем!
Она всё-таки расплакалась, и Слава не знал, как продолжать разговор.
— Ложись в больницу, мам, — сказал он первое, что пришло на ум. — Переезжайте — и ложись в больницу. Забудь ты про все эти вещи, про воспоминания, пусть оно всё горит.
Возьмите самое необходимое — и живите. А я приеду, как смогу.
— Какая больница? Там и поликлиники нет, — причитала мать.
— Ну этого не может быть. Сейчас везде есть поликлиники. А ты в Псков езжай.
— Сил нет совсем, — мать будто не слышала.
— Ложись, — повторил Слава. — Восстановишься. Я тебе деньги пришлю.
— Деньги. Деньги. Деньги, — монотонно повторяла мать. И с каждым повтором будто гас, становился темнее мир, словно кто-то крутил ручку яркости, выворачивал, выкручивал, вырывал с мясом. Жизнь обесцвечивалась, из неё выходил воздух. Слава закрыл глаза и ждал конца разговора, в ошейнике, на полу.
— Деньги. Деньги. Деньги.
— Когда же вы хотите провожать осень, госпожа Кира?
Они освоились друг с другом и теперь смотрелись как органичная пара, чуть странноватая, но лишь из-за её очков. Слава видел её без них — у Киры оказались красивые зелёные глаза, но странной привычке снимать очки только на ночь она никогда не изменяла.
— Ты ещё не готов.
Они пинали листья в том самом парке Горького, где встретились в первый раз. Уже подмораживало, и он немного трясся, когда усиливался ветер со стороны реки.
— Ведь мы скрываем наши отношения, — продолжила госпожа Кира. — Ты никогда не сможешь признаться в том, что мой раб.
— Зачем в этом признаваться? — удивился Слава. — Разве это кому-то интересно?
Она развернулась к нему, жестом приказав остановиться.
— Это интересно мне, — строго сказала она, а затем вдруг сняла очки и положила в карман пальто. — Смотри мне в глаза.
Славе было холодно стоять, он мялся с ноги на ногу, и это придавало ему, тридцатипятилетнему мужчине, специалисту с высшим образованием, смешной и жалкий вид.
Он смотрел в её хищные глаза своими собачьими, преданными. Сейчас она была по-настоящему ледяной, и холод взгляда превращал всё вокруг в ледяные фигуры: и очертания домов на другом берегу, и заторможенных прохожих, и деревья, и пустые одинокие скамейки. Кира была Снежной Королевой, идеальным объектом поклонения, какой он и хотел видеть её когда-то.
Прекрасной и недостижимой, к которой можно стремиться вечно, в надежде когда-нибудь вырасти, дотянуться, словно до той детской красной звезды.
Кира схватила его за руки и внезапно впилась в губы. Он целовал её, не веря своему счастью, не веря пробуждающемуся из потаённых глубин сознания забытому чувству, что он — мужчина, а она его женщина, что это, наверное, навсегда. Шестерёнки закрутились, и огромные кольца с цифрами выстраивались в ряд, занимая свои порядковые места; картина мира складывалась в божественно простой и единственно верный пароль. Всё совпадало. Доступ был разрешён.
— Скоро, — сказала она, прервав поцелуй.
Первый и последний, потому что важен был только один.
«Я люблю тебя», — едва не вырвалось у Славы. Но он сказал другое:
— Счастлив быть вашим рабом.
— Ты веришь в Бога? — однажды спросила Кира. Слава пожал плечами:
— Мы все рабы божьи. Так говорит церковь.
— Я спрашиваю про Бога, а не про церковь, — нахмурилась Госпожа.
— Вы — и про церковь? Побойтесь бога.
Кира резко приблизилась и влепила ему звонкую оплеуху.
— Изволишь со мной шутить?
— Простите, — испугался Слава. — Вырвалось.
Госпожа Кира стала неожиданно серьёзной.
— По-твоему, я не могу верить в Бога? Отвечай.
— Вы грешите, — Слава тут же поправился. — Мы грешим.
— Это, может быть, ты грешишь, — возмутилась Кира, — когда представляешь меня в туалете. А я исполняю волю Бога. Я унижаю и никогда не каюсь. Мне так хорошо.
— Но это же странно, — возразил Слава.
— Что здесь странного? Я занимаю эту нишу в нашей жизни. Вера совсем не то, что тебе вбили в голову. Когда ты приходишь в храм, то обязательно должен стоять, весь такой скорбный. Просить прощения, каяться, страдать. Потому что ты видишь только свой маленький рабский фрагмент. А я отдаю дань Создателю, благодарю Его за жизнь и за эту уникальную, неповторимую возможность быть собой. Я точно не хожу в храм плакаться.
— А зачем тогда? — тихо спросил Слава.
— Затем, зачем и надо. Мы отмечаемся перед Создателем. Что-то вроде пересчёта, переклички. Спасибо, мы помним, говорим мы Ему. Ты создал нас такими, и мы Тебе благодарны. Без Тебя нас бы не было.
Благодаря Ему мы имеем возможность быть такими, какие мы есть. Ты — рабом, я — госпожой.
— В нашей церкви вас вряд ли поймут, — пробормотал Слава.
— Наша церковь как кошка, — Кира махнула рукой. — Государство гладит её, она трётся об руку. Кормит кашкой и молочком — благодарно мурлычет. А приучает к мясу — так жиреет и наглеет, уже не ластится, воем требует свою жратву, кусает своего хозяина. Правда, несильно. Ведь если дадут пинка под зад, то ей снова гулять самой по себе. Да, хвост трубой, но в желудке-то пусто.
«Прости её, Господи, — подумал Слава, хотя никогда не молился. — На всё будет воля Твоя».
Зима началась раньше, чем обычно. От одного взгляда на улицу бросало в дрожь, хотелось спрятаться под одеяло, закутаться в нём и смотреть сны. Но у Киры были другие планы.
Она подошла к Славе и взглядом приказала встать. В последнее время она всё больше молчала, требуя, чтобы он понимал жесты. За непонимание била. Реже наказывала, например, стоянием в углу. А случалось, и чем похлеще; не на всяких страницах расскажешь. Не на этих точно.
Госпожа Кира молча вышла в коридор, взяла пальто Славы и бросила на пол. Он понял: что-то сегодня будет. Он спрашивал, что его ждёт, но госпожа была неразговорчива.
— Ничего особенного, — отмахивалась она. — Но тебе, наверное, запомнится.
Она надела синий зимний пуховик. Каждый раз, видя его, Слава вспоминал покупку. Глаза девушки-консультанта у примерочной, сказавшей им невзначай:
— Отличная вещь! Вашему мужу нравится.
— Это не мой муж, — спокойно ответила Кира. — Это мой раб.
В магазине стояла очередь, и Славе хотелось исчезнуть, чтобы его не видели, не слышали, не знали и не догадывались, что он когда-то существовал.
— Если ты стыдишься того, что мне принадлежишь, я могу отпустить тебя, — говорила госпожа Кира на эскалаторе.
— Нет-нет, что вы, — бормотал Слава.
Теперь он боялся.
На ней были мягкие меховые варежки, белая шапка, утеплённые брюки и чёрные, с мехом, сапожки. Конечно, очки. На нём — брюки и пальто. Пока они шли, Слава чувствовал: ещё немного — и он задубеет.
Превратится в ледышку. Он молчал, не стонал, не охал. Они не говорили всю дорогу.
В парке Горького Слава обнаружил, что вокруг полно людей. Любители зимних прогулок, активного отдыха, парочки в тёплых одеждах, румяные от мороза, шли им навстречу, обгоняли, смеялись во весь голос где-то позади. Славе казалось, что над ним — ну а над чем же здесь ещё смеяться, посреди зимы, как не над человеком в пальто, натянутом на голый торс, обдуваемым злым ветром. Но откуда они знали? Просто шёл человек и шёл. С женщиной. Счастливая, здоровая семья. Куда они идут? Гуляют. Как и все.
Госпожа Кира подошла к дереву и прислонилась к стволу. Справа от них пролегала большая дорога, слева текла река, а вдоль неё извивалась тропинка, вдоль которой торчали уродливые голые деревья.
Он не сразу сообразил, чего хочет Кира. Она сделала едва заметный кивок, означавший, что Славе нужно опуститься на колени. Он осмотрелся: неподалёку шли люди.
— Моя госпожа, — начал он. Зубы стучали, язык не слушался.
Она приложила палец к губам: тсс, и слегка приподняла правую ногу, поводила ей вперёд-назад. Кивнула снова: действуй. И Слава вдруг понял, что самым глупым сейчас будет не подчиниться ей, начать думать. И он сказал себе: не думай. «Ничего нет больше. Только я».
Опустился коленями в снег, переборол нелёгкие секунды противного, мокрого холода и бережно расстегнул молнию на сапоге госпожи. Дрожа от холода, стыда и волнения, снял сапог и поставил рядом.
Что было потом, он не помнил, сколько прошло времени, не знал. Целовал ногу госпожи Киры, и кроме этих поцелуев в мире не существовало ничего. Не было людей, которые собирались вокруг них, оставив привычные простые разговоры ради наслаждения зрелищем, которое увидишь, даже в парке Горького, нечасто. Они не смеялись над ним, не крутили у виска пальцем, не возмущались осуждающе, не свистели, не подзадоривали забавы ради. Потому что их просто не было.
— Грей мою ногу! — приказала госпожа Кира. — Я что, должна мёрзнуть?
И Слава бросился согревать её дыханием.
— Ненормальные, что вы делаете в парке! — слышал он голоса вокруг, но они не имели значения. Важен был только один.
— Скинь пальто, — приказал этот голос. И не было ироничных выкриков, жидких аплодисментов, раздавшихся за спиной, и не было едкого возгласа:— Тьфу на вас, больные!
Было счастье.
3
В тот вечер она напилась. Продрогшего Славу отпаивала чаем и мёдом, сама же открыла вино. Она странно хохотала, вставала и бродила по квартире. Разлила вино на себя и внезапно расплакалась: испорчена новая футболка.
«Госпожа, — думал Слава. — Обычная ты женщина. Простая».
— Жизнь, жизнь, — причитала она, не замечая, как снова смеётся. — Жизнь, это такое… А, — она кивнула пьяно. — Что же такое жизнь? Что такое Москва? Что такое мы все?
Она долго смеялась, глядя в непонимающее и оттого смешное лицо Славы.
— Я буду платить тебе деньги, — сказала она, посерьёзнев. — Я же богаче тебя.
Слава не знал, правда ли это. За всё время, что они были вместе, госпожа так и не рассказала, чем занимается. Временами она уходила, но не чаще, чем Слава, и ненадолго.
— Зачем? У меня есть деньги.
— Я хочу, чтобы меня обслуживали за деньги.
Она открыла сумочку, достала пятитысячную купюру.
— Видишь? — игриво спросила она.
— Вижу.
Госпожа бросила купюру на пол.
— Поднимешь зубами.
Слава бросился исполнять, но госпожа одёрнула:
— Ишь какой шустрый! Когда заработаешь.
Она встала со стула и строго сказала:
— Падай на колени.
Слава послушался.
— Ползи ко мне, — голос госпожи стал мягче, она изогнулась в предвкушении удовольствия, схватила его за волосы и что было силы прижала к себе:
— Приступай, дружочек.
Когда она, обессилев, заснула, Слава положил купюру в её кошелёк. Развлеклись — и достаточно, он практически был уверен, что назавтра этих денег будет не хватать. В туалете он как обычно открыл газету. На страницах «Туманной Москвы» новая рубрика — «Детские картинки». Мурзилка учит кота и собаку кататься на роликах. Собака умеет, Мурзилка умеет тоже, и только кот не очень.
«Помоги мне научиться кататься на роликах», — просит кот и смотрит жалостливыми глазами. «Поможем другу?» — спрашивает Мурзилка собаку, но та не отвечает: и так понятно, поможем. Кот улыбается, и они отправляются в парк, учиться. Скоро и кот будет уметь, ничего сложного, вот увидите, дорогие маленькие читатели. В порыве внезапной ярости Слава отшвырнул газету.
«Что с нами стало? Что же с нами со всеми случилось?»
Он сидел на унитазе, обхватив голову. Лампа мерцала, и со смятой страницы, заброшенной в угол, смотрел на него добрый Мурзилка, и где-то с ним рядом — ласковый кот. Он слышал храп. Госпожа Кира не даст ему выспаться, не надо бы ей пить.
Ему снился Псков, тот самый дом, который так не хотят покидать родители. Шашлык во дворе, весёлые лица соседей, молодых, разгорячённых алкоголем, интересными историями, приязнью друг к другу, летом… И рядом он, мальчик, сидит на сухой земле и ковыряет в ней палкой. Скоро наступит ночь, скоро им всем расходиться, и отец перед тем, как идти домой, закурит. Посидит молча, всё уже сказано, хороший вечер подошёл к концу. Ну что поделаешь, будут ещё. День не последний. Не последняя жизнь. Мать брала его за руку, и они шли. «До свиданья», — кричал он соседям. Гремела щеколда, и гасла над входом в дом старая, окутанная паутиной лампа. Наступала тишина.
Слава очнулся. Протёр глаза, посмотрел вокруг.
«А может ну её, эту Москву! Уеду в Псков, найду чем там заняться. Выйду к этим активистам вместе с матерью, вместе с соседями, кто там остался, кто жив, и скажу: да пошли вы к чёрту! Я здесь живу! Слышите: я?! Кто бы я ни был, где бы я ни был и с кем, я живу здесь. Я всегда живу только здесь».
С похмелья госпожа была удивительна. Растрёпанные волосы, мешки под глазами, непонимающий взгляд и никаких очков. Обычная женщина с тяжёлой судьбой, вот как она теперь выглядела, и Слава немного ухмылялся, выполняя обычные утренние процедуры: целуя ей руки, заваривая кофе, рассказывая, как она хороша. Кира не замечала этого, и только охала и бормотала: всю ночь снились кошмары.
— Нужно выпить, — заключила она.
Слава стоял перед ней, неподвижный.
— Это хорошо, что у меня есть такой раб, — икнула. — Мне повезло с тобой, слышишь, кукла?
Она глуповато рассмеялась.
— Эй, кукла, я с тобой разговариваю или с кем?
— Куклы не разговаривают, госпожа Кира, — медленно проговорил Слава.
— До каких пор ты будешь мне перечить, — вздохнула Кира. Сил ругаться не было. — Ну будешь говорящая кукла. Тебе-то что, какая разница?
— Никакой, госпожа. Я говорящая кукла.
— Буду тебя нелепо наряжать, — развеселилась госпожа. — Раз уж ты сегодня кукла, то пусть будет кукольный день. Кукольный театр!
После пары бокалов её настроение поднялось, госпожа загорелась новыми идеями.
Запасы вина указывали на то, что день вряд ли будет спокойным. Славе никуда не было нужно, выходной. Обычный, бесполезный день.
— Как это?
— Всё, что от тебя требуется — заткнуться!
Госпожа подошла к шкафчику и принялась выгребать старые вещи.
— Итак, вот тебе юбка, — она швырнула Славе узенькую короткую юбочку; такие обычно носят школьницы. Женщины постарше стесняются, а для малолеток такая одежда вызов. Ну и гарантия симпатии парней, проверенное средство. — Не слышу! — крикнула госпожа Кира.
— Спасибо, — громко сказал Слава.
— Трусы держи, — в него полетели прозрачные стринги. — Не будет же моя кукла ходить без нижнего белья. Стыдно.
«Куклы не ходят», — подумал Слава, но промолчал.
— Да, и вот ещё, — не успокаивалась госпожа Кира. — Эти ушки будут тебе к лицу.
Она бросила ему под ноги заячьи уши. Розово-серые, они крепились к простому обручу, который цеплялся на голову. Одноразовая дешёвка к празднику для весёлых и бесшабашных девчонок.
Госпожа Кира предлагала это всё надеть Славе. И даже не предлагала, приказывала.
«Разве после вчерашнего что-то имеет значение? Я же присягнул ей на верность, выбрал между ней и миром. Я определился».
Но, бросив взгляд в зеркало, где увидел, как на серьёзном, немолодом и потрёпанном жизнью мужике болтались игривые заячьи уши, он всё-таки смутился. Слов не находилось, и он убеждал себя в одном: да, я действительно кукла. Простая тряпичная кукла, в которую играет взрослая женщина, пока ей не надоест. Но ведь так же лучше. Так лучше, чем совсем никак.
— Это смущение как раз то, что надо, — госпожа Кира захлопала в ладоши. Он никогда ещё не видел её такой счастливой и увлечённой. — Это та самая эмоция, которую я ищу. То, что я хочу высечь из раба. Именно её — секундную эмоцию. Смущение. Стыд. Это великолепно.
— Я в вашем распоряжении, — покорился Слава, нацепив на себя все атрибуты. Его телефон зазвонил. Подумал: не буду брать, да и Кира поначалу не обращала внимания. Кому надо — перезвонят. Но когда звонок повторился, отзвенел и начался снова, госпожа скривилась.
— Это оскорбление вообще-то! Ты почему не выключил?
— Забыл. Вы позволите взять?
— А что если не позволю?
— Они не перестанут.
— Бери. Только быстро.
— Понял вас, — обречённо сказал Слава. — Алло.
Его голос прозвучал так виновато, что госпоже захотелось его треснуть. Что она и сделала. Слава слегка отстранился: он знал, что за это потом попадёт, но звонили родители. Он очень не хотел, чтобы госпожа их слышала. А они — её.
— Алло, — сдавленно повторил Слава и понял, что с ним говорит отец. «Чего это он решил позвонить?» Он показал госпоже умоляющий жест: когда угодно, только не сейчас! Кира демонстративно отвернулась.
— Привет. — Псков был на связи, и Слава на какое-то мгновение ощутил себя там, ощутил себя снова маленьким, глупым, едва начинающим жизнь. И вот ему звонят родители, чтобы сказать что-то важное, чего он больше никогда не услышит: сынок наш, слушай и запоминай! Но почему же звонил отец? Он никогда не говорил с ним сам, только если Слава позвонит, да и тогда с неохотой. «Что говорить? — спрашивал он всегда. — Жизнь кончилась».
— Вы переехали? — крикнул Слава в трубку, уже понимая: этой новой тревоге не суждено уняться.
— Не сказал бы, — ответил отец спокойно. — Переехала только мама.
— Ну а ты? Тебе ведь тоже надо, — срывающимся голосом сказал Слава, немедленно осознав, какая это страшная глупость. Ну а вдруг? Вдруг ещё обойдётся?
— Мама переехала одна. Туда, где лучше, — ответил голос в трубке и помолчал. — Ну а я ещё побуду здесь.
Слава смотрел впереди себя диким взглядом и не знал, сколько прошло времени, да и было ли это важно? Он ничего больше не говорил, хотя горло распирало от крика, и Слава сдерживал его, ещё не понимая, сможет ли сдержать, а к глазам подступали слёзы. Он беспомощно смотрел по сторонам квартиры, ставшей ему родной, и судорожно искал ответ.
— Что-то случилось? — строго спросила распалённая Кира, а он всё глядел сквозь неё, в своём нелепом наряде, юбке, больно стянувшей бедра, в заячьих ушах, одно из которых уже не хотело торчать и завалилось на бок. И вдруг увидел в дальнем углу комнаты, среди хлама, куда никогда не заглядывал раньше, между тумбой с телевизором и стеной — там, на полу, сидела коричневая плюшевая собака с глазом-пуговицей и, казалось, подмигивала ему.
Второй глаз был оторван, и лишь чёрная нитка, торчащая из игрушечного тельца, напоминала, что он там когда-то был. Собака всё равно казалась доброй, хотя и очень несчастной. У неё был чёрный пластмассовый нос, и Слава поклялся бы всем на свете, что если подойти к ней и притронуться к чёрному носу холодной безжизненной рукой, то он станет тёплым и мокрым. Потому что собака — друг.
— Привет, друг, — шепнул в забытьи Слава. Телефон упал на пол, и тревожный экран погас. Слава схватил заячье ухо, хотел оторвать от себя вместе с обручем, забыть. Схватил — и вдруг передумал.
— Привет, друг, — еле слышно сказал он собаке с вырванным глазом. — Привет.
*Из песни «Узелки», слова М. Танич.
Рассказ «Детские картинки» вышел в сборнике «Крафт» (Чтиво, 2021). Читайте демо-версию и загружайте полную версию на официальной странице книги.