LizaRozaNova: Когда-то я была внучкой, и это меня тяготило. Мне не нравилось, что обо мне заботятся – казалось, всё делалось не так. Кроме рассказов: они и стали моим самым дорогим воспоминанием и генетическим наследством. Однажды бабушка прочла мне письма своего брата. И я уговорила ее опубликовать их. Ждали мы долго. В мае 1995 бабушка успела порадоваться номеру журнала "Иностранная литература". 29 июля 1995 бабушка умерла. Размещаю здесь ту публикацию с небольшими поправками.
ВЛАДИМИР ПОДГОРНЫЙ. ПИСЬМА ПАРИЖСКОГО БОМЖА, ИЛИ, ПО-ФРАНЦУЗСКИ, КЛОШАРА.
Дорогой читатель! То, что вы соблаговолите прочитать, - не литературное произведение, это письма, которые писал мой брат, Владимир Борисович Подгорный. По отцу, как вы понимаете, моя фамилия Подгорная, но, оставшись с мамой в Москве, после отъезда отца во Францию, я взяла фамилию мамы, а дальше - мы росли, взрослели, старели, но больше с братом не виделись. Потом, через много лет, когда совершенно неожиданно мы нашли друг друга и стали лихорадочно переписываться, то с первого же письма стало понятно: наша кровная связь так сильна, что мы абсолютно не чувствуем многолетней разлуки. Сейчас брата нет. К сожалению, уже только после его смерти - а он скончался в январе 1988 года - ОВИР дал мне разрешение на выезд во Францию, и племянница сводила меня на кладбище, где похоронены мои брат и отец. Теперь в Париже живет много моих родственников, в которых помимо внешнего сходства я вижу черты характера брата, человека незаурядного, талантливого, одаренность которого, несмотря на так тяжко сложившуюся жизнь, пробивается в каждом его письме. И это значит, что брат не ушел из жизни без следа.
Елизавета Ауэрбах
Письмо первое.
Дорогая сестренка!
С тех пор, как мы потеряли друг друга, прошло очень много лет. А сегодня я впервые усомнился в том, что Бога нет: подумать только, как раз тогда, когда я был в отчаянном положении на всех фронтах своей жизни, я в кем-то забытой в метро газете «Русская мысль» прочел, что меня разыскивают мои родственники из Москвы. И вот я безмерно счастлив и пишу вам. Во-первых, я хочу рассказать о себе, хочу, чтобы вы знали, что я очень беден и ничуть от этого не страдаю. Не знаю, как ты, сестренка, а я никогда не стремился к накоплению денег, приобретению таких вещей, как дома, виллы, машины и т.п. Но трудился я всегда, всякий труд уважаю и многое умею. Я много читал и читаю, много рисовал, особенно акварелью, увлекался чеканкой и росписью шелковых тканей. Сейчас я ничем этим не занимаюсь – у меня дрожат руки. А писать тебе еще могу. Я во всем сам виноват, сам и расплачиваюсь. Я любил жену, но за нашу довольно долгую семейную жизнь не сумел приучить ее к тому, что я не могу не пить, потому что очень люблю это занятие и не вижу в этой привычке большой беды. Идя жене на уступки, я пытался бросить пить, лежал в лечебнице, но никакого толку от этого не получилось. В конце концов, я должен был уйти из дома «в никуда», став обыкновенным бродягой или, как говорят французы, клошаром. Моя дрожащая рука просит отдыха. Завтра возьмусь за второе послание. Целую
Твой бродяжка
Письмо второе
Конечно, как только началась война, меня забрали в армию, и должен тебе признаться, что мне очень не нравилось служить солдатом. Я скоро понял, что солдату не нужно думать, ему нужно подчиняться и выполнять распоряжения. Это скучно. А вот партизанить или быть в отряде Сопротивления – это совсем другое. Это, если хочешь, творчество, тут нужно все: ум, ответственность за каждого человека в своем отряде, и конечно, готовность к риску. Все эти качества, как ни странно, мне, такому гуманитарному типу, оказались по вкусу, и сейчас, вспоминая военные годы, я пришел к выводу, что это было самое интересное время в моей жизни. Я трудился в Сопротивлении, узнал много интересных людей самых разных национальностей и возрастов.
Однажды от расстрела меня спас негритенок. Когда мы – трое отчаянных парней – по собственной глупости попали в плен, нас заперли в здании вроде амбара с одним окном с толстой решеткой. Встав на ящик, откуда был виден двор и далее лес, я обратил внимание на мальчишку-негритенка, который часто появлялся перед нашим окном, а когда вокруг не было немцев, показывал нам рукой вправо. А в углу нашего помещения валялся какой-то хлам. Мы разгребли его и обнаружили забитое досками подвальное окно и стали расшатывать доски до тех пор, пока не получилось отверстие, в которое можно было пролезть. Потом мы опять засыпали хламом это лаз и стали дежурить: один у дверей, чтобы слышать, когда к нам идут немцы, второй – у окна. И однажды, в воскресенье вечером, мальчик стал усиленно показывать нам на угол амбара, где мы обнаружили отверстие. Мы быстренько вылезли, и мальчик проводил нас до леса. Я подарил ему за его ум и доброту свои часы…
В армии я подружился с прекрасным парнем. Митя, тоже русский, высокий, красивый, знаменитый парижский баскетболист. Первое время в Бретани в городе Манц нас поместили в каком-то дансинге, одна из стен которого была сплошным зеркалом. Митя был кокетлив и, стоя перед зеркалом, часто любовался своей красивой фигурой. Я ему как-то сказал:
- Красивые ноги у тебя, Митя, как мне будет жаль, если тебе их оторвет снарядом.
Он мне ничего не сказал, но показал кулак.
Когда война шла к концу, мы с ним попали в плен. Я сразу стал уговаривать Митю бежать, но он трусил, а я удрал, и удачно: сначала в Виши, потом в Лион и так добрался до Парижа и только через полгода весной встретился с Митей. Конечно, мы сразу пошли в ресторан, где он мне и говорит:
- Ах, Володька, если бы ты знал, сколько ты мне крови перепортил тогда в дансинге своей фразой о моих ногах. Я потом все время стал о них думать, и снились мне одни ноги.
Я, конечно, извинился, и мы выпили за его ноги.
Мы до сих пор с ним большие друзья. После войны Митя устроился работать тренером, а я стал бездомным пьянчужкой и встречался с Митей только случайно, на улице. Но ведь фронтовая дружба остается дружбой навсегда, и Митя, всегда элегантный, ни капли не стесняясь, что я не «комильфо», ведет меня в хорошее кафе, где мы первым делом выпиваем «свои боевые сто грамм», а потом за Митины ноги. Обнимаю.
Письмо третье
Сегодня я хочу тебе рассказать историю, которую я пережил, когда был "ореолен" Сопротивлением, успешно делая фальшивые бумаги, несколько раз перебирался в Швейцарию, бежал из плена, и прочие штучки, связанные с риском, что очень импонирует женскому полу. Влюбленная в меня молоденькая ткачиха Соланж во много мне помогала.
Как-то у одних знакомых я встретился с вдовой русского художника, которого немцы повесили во дворе напротив их окон. Как только я увидел Люси, со мной произошло то, что думаю, случается в жизни только однажды. Это было как солнечный удар! Кажется, у твоего любимого Чехова есть рассказ "Солнечный удар". Или это Бунин?
Мне приходилось часто бывать в семье, где все, кроме детей, были членами Сопротивления моего звена. Там я встречал Люси, все больше теряя голову. Она не была красавицей, но что-то в ней была царственное и очень значительное.
Наше звено в целях маскировки собиралось в самых разных местах и обычно я и влюбленный в нее юноша БубА провожали потом Люси домой. Однажды Буба не пришел. Провожать одному Люси мне не очень хотелось, потому что Соланж следила за мной не хуже бошей. Но все же я проводил Люси, а она на прощанье пригласила меня завтра к себе поужинать.
- Я получила из деревни от родителей утку, будет и Буба. Жду.
Побыть у Люси дома, увидеть стены, вещи, книги, которые ее окружают, забыть на целый вечер все наши опасные дела было очень заманчиво. В назначенное время я был у Люси. Стол был накрыт на три прибора в маленькой уютной гостиной. Горел камин. Она поставила пластинку Лидии Руслановой.
В общем, Буба не пришел, и наш божественный ужин кончился тем, что я опоздал на последний трамвай. Между нами не было произнесено ни слова о любви, но это было счастье, которого я никогда не испытывал. Ночевать я пошел к Буба и утром, не заходя домой, отправился к своему шефу за документами, так как должен был вечером уехать с серьезным заданием на юг Франции, и попросил Буба передать Соланж, что я уехал еще вчера. По возвращении я продолжал встречаться с Люси, но из-за Соланж, которая очень следила за мной, я бывал у Люси всегда урывками, и мы все больше привязывались друг к другу.
Люси понимала, что Соланж мне не пара, даже не ревновала меня к ней, но она не знала, что Соланж вступила в Сопротивление исключительно из-за меня и что с ее ревностью она никогда не отдаст меня, как говорят, "даром". В разгар нашего романа Соланж сообщила мне, что она беременна.
Если бы ты знала, сестренка, как трудно мужчине, который активно влип в войну, и в сущности уже не принадлежит себе, иметь двух любящих женщин! Я мучился и ничего не мог придумать.
Осенью я неожиданно получил задание перебраться с достаточно рискованным поручением в Швейцарию и был чрезвычайно этому рад. Пока мне готовили липовые документы, я сумел забежать проститься с Люси. Выслушав меня, она сказала, что едет со мной. Пришлось объяснять, что я выполняю очень серьезное задание и не могу подвергать риску никого, кроме себя...
Люси как будто все поняла и пошла провожать меня до трамвая. Около остановки мы зашли в кафе. Вопреки обычаю она много пила, но не пьянела, а я очертя голову шутил, стараясь ее развлечь. Наконец мы простились, я вскочил в вагон, а Люси пошла к своему дому, медленно, ни разу не обернувшись, как-то сразу сникнув.
На следующий день я должен был утром уехать. Когда я сидел за столом и трудился над документами для пленных русских, которым готовили побег из лагерей, вдруг без стука в дверь вошел Буба. У него был такой странный вид, что у меня екнуло сердце. Каким-то чужим голосом он сказал:
- Люси ночью покончила собой.
Мы немедленно пошли к ней на квартиру, но ее уже увезли в морг. Конечно, мы крепко напились в том кафе, где я последний раз сидел с Люси. Совершенно не помню, как потом Буба посадил меня на поезд и как я попал в Швейцарию.
Такую историю забыть невозможно, а так как я умру раньше тебя, не потому что я старше, а потому, что у меня рак, и один Бог знает, увидимся ли мы, я и взялся описывать тебе всё значительное, что мне пришлось пережить.
Буба вскоре погиб, подстреленный по ошибке своими же. Я взял себе на память его записную книжку, где была маленькая фотография Люси и телефон ее брата, а от него узнал, на каком кладбище она похоронена. Кладбище какое-то неуютное, там мало деревьев, кустарников. Впрочем, какое это имеет значение. Обнимаю и жду писем. Брат.
Письмо четвертое
А сейчас, дорогая, я расскажу тебе о моем походе в загородный дом для русских стариков.
Был июль месяц, погода стояла великолепная, что для бродяги важно, потому что когда холодно и идет дождь, надо думать не только о еде, но и о прочной обуви. И ты, конечно, не знаешь, что у каждого бродяги всегда есть план, по крайней мере на два-три дня вперед. У меня тоже был план. Я шел в старческий дом под Парижем, директрисой которого была русская женщина, хорошо знавшая нашего отца и меня еще мальчишкой. И я надеялся, что вспомнив это, она возьмет меня в свой дом, потому что за последние дни я сильно изголодался и плохо себя чувствовал.
Итак, голодный как собака и полный радужных надежд, я, протопав на больной ноге километров пять, подходя к дому для престарелых, стал чувствовать себя неловко. Я заметил, что я очень неважно одет. Ночуя под мостом, трудно иметь отглаженные брюки и чистую обувь.
Я вошел в калитку. Перед небольшим красивым домом был газон и хорошо подстриженные кустарники. Я вошел в подъезд и спросил изящную уборщицу, где хозяйка дома. Она сказал, чтобы я поднялся на этаж и ждал ее в холле. Я поднялся и уселся в уютное кресло. Из холла расходились два коридора с дверьми. Из их выходили аккуратно одетые старички и даже элегантно одетые старушки, которые спускались по лестнице, очевидно, в столовую. При взгляде на них моя одежда стала мне казаться еще хуже, к тому же был давно небрит. Я ждал часа два и ждал бы еще два, так как был очень устал и голоден. Но вот появилась хозяйка. Я ее сразу узнал. Высокая, очень старая, строго и со вкусом одетая. Я встал. Она окинула меня критическим взглядом и , пройдя к дверям кабинет, бросила мне: "Я вас сейчас приму". Наконец меня позвали. Кабинет хозяйки был очень красив: гравюры Санкт-Петербурга, старинная, но обновленная мебель, в японских вазах на полу - розы.
Тут я, в своих стоптанных грубых башмаках и старом свитере, почувствовал себя совсем плохо. У окна за машинкой сидел старичок и что-то печатал. Я представился. Предложив мне сесть, хозяйка начала читать мне проповедь, что я-де из прекрасной дворянской семьи, что мой отец был образованейшим, интеллигентнейшим человеком, что в юности я подавал большие надежды как художник, но стал пропащим, пьяницей и прочее, прочее. Слушать все это, конечно, мне было больно, но я молчал. К тому же я чувствовал, что ей даже доставляет удовольствие унижать опустившегося человека. Так зачем лишать ее этого удовольствия?
Наконец речь закончилась словами: "Принять вас в наш дом я, конечно, не могу из-за вашего пристрастия к алкоголю. Но вы у нас позавтракаете, я дам вам немного денег, и вас отвезут на вокзал. А теперь извините, у меня много дел". Она встала. Я, поблагодарив, вышел. Старичок, который сидел за машинкой, вышел со мной.
Небритым и грязным идти в общую столовую мне не хотелось, и я сказал старичку, что хотел бы поесть в саду. Он не возражал. Около кухни был кран, мыло и полотенце. Я с удовольствием умылся. Затем мне принесли тройную порцию каши с мясом, кружку молока, и, усевшись в саду на скамейке, я с наслаждением принялся за трапезу.
После обильного завтрака я как бы опьянел, и мне очень захотелось спать. Я отнес посуду на кухню и стал приглядывать себе в саду местечко, где бы мог вздремнуть минуточек сто двадцать, но тут за мной пришел старичок, пригласил в машину, довез до вокзала, купил мне билет в Париж и дав немного денег, уехал. Я пошел в кафе напротив вокзала и, выпив пару стаканчиков, решил, что раз торопиться мне некуда, а тут рядом лес, лучше я здесь отдохну до поезда. Купил себе на ужин хлеба, колбасы и бутылку вина. Я пошел к лесу и вскоре заметил лужок, почему-то огороженный колючей проволокой. Но я увидел тропинку, где проволока был сильно раздвинута. Я пролез в эту самодельную калитку, выбрал местечко в тени акации, разулся, поставил бутылку в тень куста, растянулся и сладко заснул. Проснулся я оттого, что почувствовал около себя чье-то присутствие, и , открыв глаза, увидел двух дам, внимательно смотревших на меня. Сев, я улыбнулся и сказал "бонжур". Они не ответили, и это странно, потому что французы народ очень любезный и на "бонжур" никогда не скупятся.
Но меня поразило не только это, но и недоброжелательное выражение их лиц. А они, пожав плечами, ушли вглубь парка, оставив во мне какое-то неприятное чувство. Вскоре около лужка остановилась полицейская машина. Из нее вышли три флика, пролезли через проволоку и, подойдя ко мне, попросили следовать за ними. В таких случаях разговаривать не приходится. Подходя к машине, я вдруг вспомнил о бутылке, которая осталась в траве. Я сказал: "Одну минуту, я там кое-что оставил". Когда я вернулся с бутылкой, полицейский, улыбаясь, переглянулись. Меня привезли в комиссариат, где начался обычный допрос. Я объяснил, что приезжал навестить знакомого в доме для престарелых,а потом до поезда решил отдохнуть на природе.
- Да, но нам позвонили две дамы и сказали, что вы спали совсем голый.
Тут я так возмутился, что даже вскочил: "Господин комиссар, неужели я похож на кого-нибудь сатира?!"
Но тут с улицы вошел мужчина в форме, по виду - главный. Он спросил, в чем дело.
- Да вот, задержали человека, бумаги у него в порядке, но нам повзонила мадам Дюмберг и сказала...
- Как? - воскликнул главный, - опять эти старые психопатки что-то придумали? Они же по пять раз в неделю звонят в полицию с дурацкими заявлениями. Немедленно отпустите этого господина.
Я, попрощавшись, быстро пошел к платформе и вдруг услышал крик:" Мсье, подождите!" Я обернулся и увидел бегущего ко мне полицейского.
- Она никак не хочет с вами расстаться, - сказал он, протягивая мне мою бутылку. Мы пожали друг другу руки, и я успел вскочить в отходящий поезд.
Вот видишь, сестренка, и в бродячей жизни есть сюжеты, которые просятся на бумагу, хотя бы в письме к тебе. Да, свет, не без добрых людей, но и не без глупых дам. Но ты обо мне не беспокойся, я из тех береженых, которых Бог бережет.
Любящий тебя бродяжка.
Письмо от друга клошара
"Многоуважаемая Володина сестра!
Я не знаю вашего имени, знаю лишь ваше очень милое детское прозвище, которым вас называет Володя. Но я так вас называть права не имею. Я дружу с вашим братом много лет, люблю его и знаю его жизнь. Недавно я нашел у себя дома забытое им письмо к вам, написанное нетвердым почерком, разобрать которое очень трудно, и я решил переписать вам то, что мне удалось разобрать:
" Дорогая сестренка, что ты мне задаешь дурацкие вопросы: как и отчего я пристрастился к алкоголю. На этот вопрос тебе никто не сумел бы ответить. Это происходит незаметно, деликатно, я бы сказал, шепотом. Когда моя жена Соланж, много лет терпевшая мое пристрастие к бутылке, поставила передо мной вопрос ребром - или я иду лечиться, или развод, я , несмотря на все ее измены, все же любя ее и детей, пошел лечиться, веря, что вылечусь и все будет хорошо. Лечение, прямо скажу, жесткое, но я все выдержал и вернулся домой "как огурчик". Но скоро понял, что жена меня предала, что я ей не нужен, она была беременна не от меня. И я вместо того, чтобы найти себе комнату, работу, видеться с детьми и помогать им, сорвался и опять запил. Теперь живу "нигде" - кое-как, но пенсии на бутылку хватает. А сейчас я хочу сказать тебе главное..."
На этом письмо обрывается. Я не думаю, что поступаю бестактно, прочтя и переслав вам это письмо, ведь Володя сейчас в таком состоянии, что, возможно, не скоро сумеет написать вам.
От себя добавлю: природа щедро одарила вашего брата талантами живописца, графика и талантом поэтическим. Володя очень порядочный, образованный и очень добрый. Но что поделаешь, если судьба распорядилась так, что он стал не тем, кем мог стать. Бросить пить он не может, он начал пить с 15 лет. В этом конверте я разобрал стихи, может быть, они принадлежат его перу.
ОДА АЛКОГОЛЮ*
Когда толпа надежд обманутых рыдает
И дьявол прошлого на раны сыплет соль
Тогда лишь он, лишь он не покидает,
Властитель гордых дум, священный алкоголь.
В нем невозможное становится возможным.
Единым манием мечты воплощены.
Дурак в мечтах окончит вмиг Сорбонну.
Что вред вино - ты мне не говори!
(*автор строк - Сергей Кречетов)
Письмо пятое и последнее
Дорогая сестричка!
Сообщаю, что я пока еще жив и относительно здоров, но чувствую себя отчаянно плохо. Нету больше ни сил, ни охоты жить.
на ум идут строчки из стихотворения Бунина :"У птицы есть гнездо, у зверя есть нора". Дальше не помню, но мне достаточно этих строк.
Я люблю Париж, думаю, что его нельзя не любить.
Я очень люблю детей, люблю всех одинаково, хотя две девочки не мои.
Я долго любил жену - прощал ей измены и безумную ревность.
Любил всякий труд, особенно имеющий отношению к искусству.
Любил и люблю вино.
И до сих пор не понимаю, почему я под старость не имею ни кола, ни двора, и живу то в доме для бродяг, то для престарелых в ожидании смерти от рака, который медленно, но верно меня уничтожает. В общем, жизнь моя не удалась...
Не удалась, совсем не важно
По чьей вине не удалась,
Лишь в первый раз признаться страшно,
Что жизнь напрасно пронеслась
И до сих пор напрасно длится,
А для того, чтоб умереть,
Совсем не стоило родиться
И, уж тем более, стареть.
Но это, родная, уже не Бунин.
Целую, твой очень грустный Брат.