Последние по времени написания два романа Хулио Кортасара наряду с «Игрой в классики» - одни из самых известных его книг, в то же время читать их трудно даже несмотря на замечательные переводы Евгении Михайловны Лысенко, вложившей в них весь свой талант. Кортасар изо всех сил пытается изобрести велосипед – делает все чтобы его романы выглядели сложными, экспериментальными, элитарными, но на деле перегружает ненужными деталями и размышлениями в целом внятную и понятную психологию своих персонажей. Как всегда у Кортасара, героев – вагон и маленькая тележка, все философствуют, строят теории, эпатируют буржуа, пытаются вдохнуть новизну в повседневные будни ничего не делающих интеллектуалов Франции конца 1960-х. Как всегда не понятно, чем они занимаются и на что живут (собственно для Кортасара еще со времен «Дивертисмента» это было не важно).
Даже в «Книге Мануэля» - наиболее политизированной книге Кортасара, в которую намеренно вмонтированы газетные нарезки, все говоримое и делаемое персонажами отдает каким-то нарочитым бездельем и праздностью. Да, здесь есть теоретики, и как показывает финал, и практики революции (которая по мысли интеллектуалов 1960-х должна произойти сразу во всех сферах: социальной, сексуальной, эстетической), но порой кажется, что Кортасару гораздо комфортнее, когда он живописует многочисленные любовные многоугольники и полигамию, душевные терзания и рефлексию по поводу любовных отношений, здесь он показывает себя как весьма наблюдательный психолог.
И в «62. Модель для сборки» и в «Книге Мануэля» достаточно много эротики и постельных сцен (в том числе и гомосексуальных), это ближе к финалам книг начинает надоедать, равно как и терзания героев, вызванные вовсе не, как они думают, мелкобуржуазными предрассудками, а самой структурой полигамии, с ее перетасовкой переменных, слагаемых, кромешным эгоизмом практиков сексуальной революции, думающих лишь о себе и своем наслаждении. Эти две книги, как бы они тяжело не читались, как бы не были перегружены рефлексией персонажей и их рефлексией о рефлексии и так далее, выполняют одну важную функцию – изображают Париж, где происходит в основном их действие глазами вконец запутавшихся интеллектуалов. В этом смысле перед нами довольно познавательное чтение, актуальное к тому же, если брать в расчет современную студенческую среду в любом европейском обществе.
Эти два романа, как и большинство рассказов Кортасара, дают понять, что его ошибочно причисляют к «магическому реализму»: здесь нет переплетения реальности и мифа, нет погружения в верования народа, нет народной жизни вообще. Кортасар – бытоописатель жизни интеллектуальной молодежи, ее бед и терзаний, разочарований и надежд, он утопист, создающий некую идеальную элиту, где все заняты поиском истины жизни и искусства. Из реалий жизни богемы мы знаем, что в большинстве своем ее бытование – это грязь, разврат и алкоголизм, причем повальный. Кортасар же тешит самолюбие интеллектуалов тем, что изображает их ближний круг искателями истины, и, как показывает «Книга Мануэля», еще и романтиками революции и борцами с несправедливостью.
Все романы Кортасара (даже ранние «Дивертисмент» и «Экзамен») похожи друг на друга: в них изображается некий круг людей, философствующих о жизни и искусстве, сюжета почти нет, развития событий тоже, психологизм здесь какой-то переусложненный и саморефлективный. Однако, в отличие от «Игры в классики», где есть реальная боль и самого художника, и его персонажей из-за их болезненного несовпадения с миром, другие романы Кортасара довольно искусственны и излишне экспериментальны, что затрудняет их чтение и понимание даже махровыми интеллектуалами. Хотя прочитать их и стоит, чтобы сформировать для себя картину жизни и нравов Парижа конца 1960-х, в этом смысле Кортасар незаменим, как и Годар, их даже можно соотнести в плане единства художественных задач.