Побеждённые. Панихида

Часто представляется мне по ночам, как я ребёнком стою и гляжу на тот, не уходящий из памяти двухэтажный дом, в тот день ещё солнце пекло так, словно задыхалось и само, но, не иначе как вселенская любовь создавала в тени приятный освежающий холодок. Совсем рядом, в молчаливой задумчивости заботилась о маковых клумбах моя родственница, так усердно затирающаяся в моём сознании, наперекор сердцу, воздвигающему ей монумент.

Впрочем, как и всегда, в этот пейзаж вклинивается страшный шторм, шквальный ветер визжит в ушах, а молния оставляет в полотне пространства такие же догорающие отверстия, как капли горящего воска на бумаге. Под какофонию артиллерийской дуэли и воздушного выпада сталекрылых херувимов, умирает благая мысль, возрождая ненависть, ненависть последовательную, постепенную, разжигающую сердце так, что на удивление, точно ниспосланная, холодная весна не способна его остудить.

Осторожно взглянув через, ощущаемую физически, хрупкость окна, звёзды ненароком могут показаться бессчётными брешами в действительности. Время и все слои пространства бесконечно подвергаются атаке со всех сторон света невиданной ранее ложью… Нет, всё-таки не ложью – пафосной, циничной, свинорылой постправдой.

Обезумевшие фанатики устали убивать уши исковерканной, косноязычной речью, взявшись за оружие и инструменты пыток, идут за нашими головами под восстановленными, спустя восемьдесят лет, знамёнами, украсив их, правда, цветами радуги да шестиконечными звёздами.

Им же супротив кричат, помахивая документиками с красной обложкой: «вот, это те самые флаги, которые рвал серп, которые наматывал молот!», в то же время, давно обернув в эти «хоругви» себя, и как бы только из мещанского малодушного чувства долга, желают воплощения своих кличей только с помощью затупленного и ржавого лезвия, да игрушечного клина.

Третьи с хамелеонами в одной лодке, но смотрят на них с презрением и арийским превосходством, мол, посмотрите только на ворога флаги, сильные, идеологически нерушимые, прямо как во времена величайшего из столкновений, не замечая, что это только калька на те страшные боевые стяги, «симулякр», как звучало бы по науке. И не стесняются белокровные, воодушевившись реконструкционным лоском войн, когда их хозяином был божий помазанник, говорят нам о строительстве на земле нашей истерзанной «витрины русского мира». Да весь земной шар этику Христа, на этику торгашескую заменил, а мы, брошенные всеми не по своей вине, из толка выживания одного, сделали это в квадрате. Позабыли вы, что в великолепных подвигах барона Унгерна, не только символизм и баталистские красоты, там ещё изуродованные от осколков тела, выпадающие из всяких романтических представлений. Другое тут на полках пылится, «гвардейцам» брезгливо будет.

А самые убогие и бедные, это те безродные манкурты, увидавшие в громадной людской трагедии – только свою личную, где горящий на их глазах дом (конечно через дисплей), попавший под залп, это досадная ошибка, не позволяющая купить пораньше кондиционер.
И вся эта ненависть пылает десятью языками пламени под накрытым куполом несвободы и несправедливости, опущенным банальной человеческой глупостью и жадностью, нашедшей своё место в самом центре горя и неисчерпаемых слёз. На нашем веку не нашлось сестёр милосердия.

Но

Светящиеся звёзды постепенно исчезают как полунастоящий дремотный сон, щебет майских птиц заменил истошный вопль битвы. Вот уже и слезливо просит прощения душа за эту дерзновенность перед всей жизнью на тверди, и на небесной глади, а перед закрытыми глазами снова та картина. Красные маки в расцвете сил, искажающий пространство от зноя ветерок над ними, и я, стоящий в тени, окружённый шмелями и бабочками. Если и суждено всему миру, всей агонизирующей реальности рухнуть на меня и раздробить кости в пыль, я знаю свою участь в вечности, в этом сомнений нет, ведь, в конце концов, для Бога непозволительно отсутствие вкуса.