Я остановился и расширил сознание. Из любопытства. Расширил так, как даже не подозревал, что возможно. Казалось, что должно быть страшно, но страшно не было, и я изо всех сил, во все стороны и надалеко, очень быстро и безоглядно расширялся, и чувствовал, что если только на мгновение переключу внимание, то меня тут же затянет назад, и больше возможности так хорошо расшириться не будет. И вот я расширялся и расширялся, с огромной скоростью, и расширился до того, что стал понимать, что там уже кто-то есть, за этой стеной. Он ничего не делал, но совершенно точно знал, что я здесь. Как и я совершенно точно знал, что там есть он. Была лишь темная стена в одну сторону и молчание, и я по эту стену. Меня бросало назад, туда, откуда я явился, и даже не бросало, а просто волокло, но я вытаращил волю и держался всей своей концентрацией за это место. Стоило бы мне только на мгновение отвлечься, и я бы полетел со скоростью света назад домой.
Необычное пространство, в котором я очутился, воспринималось мной очень естественно. Было чувство, что оно вовсе не необычно, и только так и должно быть в пространстве расширенного сознания. Поэтому, а также потому, что я не привык действовать в подобной обстановке, не сразу я понял, что же происходит на самом деле. А на самом деле, несмотря на то, что я был здесь гостем, и чувствовал себя малым, презренным существом, я все еще мог что-то решать, и даже производить движения.
Тогда я медленно поплыл вдоль стены, но и он, который был за ней, казалось, поплыл вместе со мной, будто чтобы держаться рядом, но это, скорее всего, он просто всегда за этой стеной везде находится во всех местах. Стена уходила в необозримую даль и вверх, и вниз, и в стороны, и невозможно было проверить эти расстояния, настолько они представлялись бесконечными. Поэтому я позвал его, не словом, ведь какое в том месте может быть слово, но мыслью, как только и можно там звать.
– Эй! – позвал я. – Эй!
– Ты! – сказал ему я. – Вот я!
И тут стена подалась, прогнулась и выпукнулась в моем направлении, и стала ко мне еще ближе, совсем близко. Это он приблизился, чтобы лучше меня рассмотреть. Не глазами рассмотреть, а тем, чем там смотрят. Меня всего захолонуло каким-то неопознанным, невероятным чувством и я чуть было не улетел домой в этой радости.
– Это я! – залепетал я жалко и быстро. – Это я! Это я! Это я!
И на световой скорости помчался вдоль стены. Он оставался за ней, будто стена огибала его, хоть была и пряма, и луч, та рельса, по которой я летел, был гигантской, бесконечной орбитой кругом него.
– О, что ж ты? – спрашивал я, не останавливая ход.
Движение направлялось в те области, в которых еще не было сознания, даже того, которое мне удалось так намного и далеко расширить, и хоть летел я в пустоте, но пустота эта была тугой и вязкой, и в ней не прекращая что-то ломалось. От меня разлетались невидимые преломлявшие пространство осколки и искры, отражавшиеся в этих осколках, и в светах от искр молчал безостановочный пароль от солнца, и я знаю, что от того солнца, которое было за стеной. В кругах, мелькавших перед глазами, хотя какие у меня могли там быть глаза, поплыли пятна, яркие, цветные скребущие небо звезды. Они цеплялись в меня когтистыми лучами, и едва не выцарапывали глаза, хотя какие, повторюсь, там быть могли глаза. Звезды залетали в меня и пролетали насквозь, и я чувствовал их ребристый, бьющийся ход во мне. Наделывая во мне туннели, они постепенно стирали меня, и меня становилось все меньше, и я делался еще бесплотней, чем раньше, и, возможно, что новые и новые туннели истончили бы меня, стерли совсем, и меня бы больше не было, если бы я не прикладывал усилий воли, чтобы зарастать обратно. Но, не переставая удивляться метаморфозам, на которые я способен, я зарастал, наполняя собою туннели, – одним хлопком, одной лишь мыслью, в одно мгновение зарастал.
Круги, рождавшие звезды, были как музыка. У них был свой центр, в котором не было ничего, была черная дыра, и они возникали, образуясь с этой дырой, такова была их музыка. Я видел эту музыку, она была почти совершенна, и была бы вовсе совершенна, если бы не маленький комок в верхнем углу, который никогда не менялся и не возникал. Он был память, этот комок, он был память, я это понял, как только обратился к нему, но память разрушенная, половинчатая. Воспоминание, которое невозможно вспомнить, которое скользит от внимания. Скорее не-воспоминание, лишь отдававшее воспоминанием. Это было дымчатое, зубастое явление, концентрическое, со сложной структурой, с рваными гранями, оставшимися после разрушившего его разрушения, которое сделало из целого воспоминания, которым оно когда-то было, жалкий непроницаемый комок. Он ускользал от внимания, и при обращении к себе отдавал той памятью, которой был раньше. Я продолжал лететь с великой скоростью, и память сносило, раскручивало создаваемым ветром пространства, и смещало по орбите, прикрепленной ко мне, то мелкими, подрагивающими вперед-назад перемещениями, то резкими, ужасными ударами, дающими ускорение сразу на несколько оборотов. В таких случаях шарик подолгу вращался надо мной, пока его обороты не становились все менее и менее краткими, и, скрывшись за мной в зоне невидимости в последний раз, он выходил с другой стороны и вставал на свое место несколько впереди меня, и стоял там до тех пор, пока снова не попадалось более плотное пространство, удар которого раскручивал его надо мной как пустотелый мячик.
Меня беспокоила невозможность что-то вспомнить, я боялся, что заболеваю и умру. Что это не только память разрушается, но и я тоже. Я понимал, что просто попал в такое место, в котором невозможно вспоминать, что это только память здесь разрушается и не работает, а со мной, возможно, ничего плохого и не случится, но все равно было страшно, что я могу разрушиться вместе с памятью, или что она разрушится навсегда, и я не смогу ее вернуть – ведь неизвестно было, как здесь все устроено. И вдруг я так забоялся, что меня потянуло скорее прекратить тратить себя и вернуться домой, просто паника какая-то нашла, и я дрогнул, и в тот момент, когда дрогнул, чуть было не вернулся на самом деле, но был удачный день, ведь иначе я бы не зашел так далеко, и в этот день у меня хорошо получалось править собой, поэтому я вовремя взял себя в руки и переключился, перестал хотеть возвращаться, даже скорее – перестал начинать хотеть, потому что если бы успел захотеть, то в одно мгновение уже бы вернулся. И я продолжил движение, но из-за того, что нечаянно дрогнул, меня перевернуло, и дальше я полетел, хаотично вращаясь вокруг своей оси. На такой скорости найти баланс и выровнять движение у меня не получалось, и чем больше я бился, тем никудышнее вращался, и так меня заморочило мельтешение юлившей вокруг меня разрушенной памяти, сыплющихся искр, разлетающихся темных таинственных осколков пространства, в которых слишком быстро, до невозможности разглядеть, мелькало мое собственное удивительное отражение, что я взбесился и яростными толчками в противовес вращению попытался себя остановить, и так вложился в эти удары, что начисто забыл концентрировать себя там, где находился, поэтому даже не заметил, как, не удержавшись, в одно мгновение перенесся обратно в центр, в то место, из которого начинал. Память сразу же вернулась ко мне и принесла желанное успокоение, но горе оттого, что я впустую проделал столько работы, а еще больше оттого, что где-то там за стенкой осталось притягательное, необъяснимое солнце, с которым я так и не вступил в контакт, затмило все прочие радостные чувства, всегда связанные с возвращением домой. Неужели мне не дано больше увидеть тех чудес, которые – я знаю – и без того подсмотрел незаслуженно? Я хорошо помнил точку, в которой оборвал свое движение – она еще не ушла из меня и оставалась гудеть пустым местом в поле моего достижения. Я изо всех сил представил ее перед собой в пространстве, держа в уме расстояние между нами, и приказал себе вернуться туда, каким-то образом направил себя, и – о, дивный механизм, – я тут же переместился! Сразу, как только подумал, одним, если можно так выразиться, хотением! Память вернулась в угол, заняла оборону невидимая стена между мной и солнцем, а прежнее тугое пространство охватило меня своей нешуточной плотностью. Чтобы испытать новое умение наверняка, я опять прыгнул в центр, а потом снова на периферию, и это удалось мне без малейших затруднений. Я проделал прыжок несколько раз, и память при этом мгновенно растворялась во мне, или выскакивала на свою орбиту, в зависимости от того, где я находился, а пространство то отпускало меня, то обволакивало, как сбруя или доспех. И так я овладел этим прыжком, что решил, будто могу таким же образом перемещаться еще дальше, туда, где я даже не был, только вообразив перед собой точку на любом расстоянии. И поскольку мое расстояние от центра было запомнено, то я просто взял его и прибавил к своей позиции, и переместился в результат. И перемещение случилось: я вонзился в нехоженое пространство, преодолев всего за один ничтожный миг то расстояние, которое преодолевал всю жизнь. Увидев, насколько этот способ движения эффективнее последовательного проламывания пространства, я продолжил прыжки с десятикратной радостью.
Ввиду погрешностей воображения, я возникал на разных дистанциях от стены, поэтому, чтобы не потерять ее, перед каждым прыжком корректировал курс. Появление в новом месте сопровождалось взрывом образов, которые с увеличением плотности пространства становились отчетливее. Некоторые из них были чуть ли не живыми вещами. Началось с того, что закружилась чаша из цветов, и растущие лопасти растений смотрели на меня, мигая, как пограничники, и росли, и вырастали во что-то совсем другое, в сточенные волнами лодочные доски, увитые заклинаниями, в приюты для вольнодумцев, в ключи, в сердца, в кашу из салатовых овощей, готовых взорваться, восстать назад в свою форму, и восстающих, взрывающихся назад в нее. И вот все эти растущие цветы глазели на меня, мигая лопастями, пока я продвигался вглубь, и доставали меня взглядами до дна, а я, раздетый ими, сбросивший секреты, впивался в их неописуемую жизнь, ошеломленный дивным множеством их качеств и умений, и о себе уже не мог припомнить больше ничего. Память моя, бедная, совсем отъединилась и пропала, в виде сухой колючки я забыл ее на одном из прыжков и больше не встречал, пустыня во мне стала полная, повышиблено было все, что я нес.
Поистине бесконечным было пространство, потому что даже с перемещениями на столь грандиозные, невообразимые расстояния в нем ничего не менялось – все так же слева шла стена, все то же слышалось за ней присутствие, и ни единого отклика не наблюдалось с той недоступной стороны. Прыгнув сто раз, прыгнув тысячу раз, прыгнув столько раз, что надоело, я задумал увеличить прыжок, насколько это возможно, – потому что этого прыжка оказалось мало – и пустил мысль вперед с той скоростью, на какую она только была способна, и пролетел ею несколько единиц прыжков – для того, чтобы они появились в уме – и прыгнул туда, куда дошла мысль. Потом я прибавил еще столько же, и еще, и еще сто единиц, пока расстояние не перестало умещаться во мне, и только потом прыгнул, и это был уже действительно что-то решающий прыжок, потому что он сразу принес результат. В месте, в которое я прыгнул, стена оказалась слабее, чем в предыдущем. Я запомнил ее и прыгнул еще, и убедился, что она действительно тает, и во мне вспыхнул свет, вспыхнула радость – я предвкушал наш скорый контакт – и я прыгнул дальше, и еще дальше, и еще, и еще, и с каждым прыжком стена между мной и неотступно присутствующим таяла и мерещилась, и слабела, и пространство теряло густоту, а искры в глазах, наоборот, становились ярче, а присутствие нестерпимо сильным – такого вкуса еще не было во мне, такой вкус был что-то новое – но спустя еще десяток прыжков полуподтаявшая стена снова начала нарастать, и снова все стало делаться прежним, и вкус присутствия покинул пространство, и вернулись изменчивые чаши из цветов и горячих окружностей в каждой точке, в которую ни стань, и это было даже хуже, чем простое поражение. Я сконцентрировал всю свою живость и безумной, отчаянной ракетой упрыгал вперед – проверить, будут ли еще подобные слабины на стене впереди. Спустя некоторое – несчетное – количество прыжков возникла следующая слабина, которую я обследовал с усиленным вниманием, уже не прерывисто скача, а последовательно облетая весь интервал, совершенно не маленький, а даже очень вполне исполинского размера, в поисках возможной двери. Но как слабина возникла, так стала понемногу и пропадать, и вскоре – хотя не так уж и вскоре – снова вернулась в прежнее состояние, дав мне лишь немного насладиться дыханием неведомого солнечного зверя, запертого за ней. Я обследовал ее и вертикально, и горизонтально, и нашел, что она очень круглая.
Обозначилась картина мира: учитывая, что я постоянно правил курс налево, стена, должно быть, замкнута, причем каким-то странным образом одновременно как внутри сознания – ведь я могу ее обогнуть – так и снаружи – сжав в кольцо периферию, исказив пространство, соединив собой все линии. И скорее всего, это была единственная слабина в стене, и я просто совершил полный круг.
Я ничего не добился, только растерял из сознания все расстояния для прыжков, да и всю остальную памятку свою бедную отшиб напрочь, и совершенно перестал знать, что мне делать в таком странном мире.
– Что я за загогулина такая?! – вопрошал я, описывая собой этот нешуточный вопрос. – Где я?! Почему я взаперти?!
Я посылал вопрос одинаково во все стороны, но стороны молчали, даже та, в которой находился тот, кто за стеной.
И тут меня прострелила мысль, что я все делал неправильно, и показала, как надо делать правильно, тем более, что я всему для этого уже научился.
Переживая счастливые образы и мысли, связанные со скорым разрешением всех моих забот, я немедленно подлетел к центру слабины, и нацелился внутрь, за стену, представив себе приличное расстояние, чтобы наверняка попасть. Потом зажмурил глаза – хотя какие там могут быть глаза – и прыгнул.
И попал в него, прямо в него, прямо в того, кто был за этой стеной. И я сразу узнал, кто это. Он был так мне знаком, так знаком, я прямо в его центре находился, и все в нем было так мне знакомо, и в этом центре его, в нем он был так велик, так красив и сладок, намного слаще и красивее, чем снаружи, хотя и наружность его всеми любима, но там он был совершенно красив и сладок. И когда я узнал, кто это, я застыдился и немедленно выскочил из него, потому что неприлично так долго в нем находиться, потому что это слишком интимно так делать, и лучше никому так не мешать, заскакивая в него.
Это был мой коллега, Сережка-сисадмин, который тоже придремал на работе и нечаянно сознание расширил.
Я сузился в обычной свой размер и пошел к Сережке в кабинет, посмотреть, что он скажет, но он, видимо, ничего не скажет, потому что не знает, по правде я залетал в него, или только приснилось.