Она родилась в начале двадцатых. Века тоже двадцатого. В живописном селе Русаловка, что на Украине. В семье её называли Антосей. С самого рождения. Хотя в метриках значилась по-другому: Антонина Савельевна. Она была старшей из четверых наследников. Для младших братишек – лучшая в мире нянька, для родителей – главная помощница.
Отец с матерью целыми днями трудились на полях. Уходили утром, когда дети ещё спали, возвращались домой поздно вечером. И никаких тебе детских садов или яслей. Ребятишки подрастали, им тоже находилась работа: прополоть грядки, убрать в хлеву и т.д. С малых лет они брали в толк, что без труда нет жизни, что лентяй – это неполноценный человек, достойный презрения. Ещё детям внушали, что всегда надо говорить правду. За ложь наказывали, поясняя, что с брехуном лучше дела не иметь. В семье не было принято сквернословить, даже чертыхнуться считалось зазорным.
Страницы детской жизни… они были и весёлые, и не очень. Как-то отец с матерью уехали на базар, и дети остались дома одни. Бегали, играли. У них в кладовке, вдоль всей стены, на чурках лежала толстая дубовая доска, а на ней деревянная кадка с квасом для борща. Малышня, играя, залезла на эту доску, бочка с квасом свалилась, содержимое вылилось на пол. Всё, конечно, быстро подобрали и стали ожидать родителей. Отец взял ремень и отшлёпал каждого, выпуская из комнаты по одному.
Какая это была радость – пойти с мамой в село, в лавку. Сразу за огородом начиналось цветущее поле мака. Дальше раскинулось белое поле гречихи, в цвету. Маленькая Антося крепко держит маму за руку и мечтает: «Вот бы тётя-продавец снова дала хоть несколько конфет в бумажной обвёртке, как в прошлый раз».
Зимой по вечерам в хату приносили большую связку соломы. Она нагревалась, и потом в ней играли ребятишки. На ночь эту солому расстилали на полу, покрывали её ряднами, а под головы укладывали подушки. И в такой постели спали. Утром соломой топили печь, а на ночь приносили свежей.
А как дети любили, все вчетвером, гостить у дедушки с бабушкой. Те жили неподалёку. Помнится, у них были ульи – «дуплянки», которые без рамок. Пчёл морили, соты вырезали и в корыто выдавливали мёд – вот это была вкуснотаааа! Еще у деда росла большая груша, дичка, и поздней осенью груши на ней созревали особенные…
Первые воспоминания… Первые, детские, отрывочные островки памяти… За какие- то из них память зацепилась крепко, сохранив на всю жизнь. Другие же исчезли, не оставив и следа.
Память человеческая избирательна. А детская – особенно. Но то, какой белой, как полотно, и слабой, лежала тогда в постели её мамочка, семилетняя Антося запомнила на всю жизнь. Они никогда до этого не видела свою маму Аню больной. Наоборот, та всегда была здоровой и весёлой. И ещё – ласковой… Набегается девочка, бывало, прибежит, сядет рядышком с мамой, голову ей на плечо положит. А та гладит, гладит её по головке, трогает волосы, целует в макушку… А теперь, вот уже который день, лежит и не встаёт. Попросила подвести к ней деток. Антося, Коля, Вася и Ваня послушно подошли, постояли молча у постели. Мамочка говорила им ласковые слова, а какие именно – Антося не запомнила. Потом отец повёз её в больницу. Но не довёз, не успел… Зашёл он тогда в свой двор, а из окна четыре детские головки, четыре пары глаз: «Мама!» Не выдержал молодой сильный мужик – заплакал. И, как жену хоронили, совсем не помнит. Остался один с четырьмя ребятишками на руках (младшенькому, Ване, было всего 10 месяцев от роду). Много позже, уже повзрослев, узнала Антося, что мама умерла от крупозного воспаления лёгких. В канун ноябрьских праздников она надумала побелить в хате. Сначала навела порядок изнутри. А потом, разгорячённая, вышла в холодные сенцы и продолжила побелку. И такой трагический исход… Не сразу поняла девочка и то, почему их тётя Луня теперь живёт с ними. Лукерья, младшая сестра мамы, пожалела горемычных, вошла в семью, стала детям второй матерью. Оставила своего мужа, а совместных детей у них не было. На первых порах, где-то год или два, Савва был со свояченицей на «Вы», они обращались друг к дружке, как кумовья. А, между тем, Лукерья обходилась с детьми, как с родными. Говорят, беда не приходит одна. Умер от скоротечной болезни Василёк. Он рос очень любознательным парнишкой. Запомнилось, как он однажды взял вилы и, от нечего делать, стал втыкать зубья в землю, но так, чтобы ступня попадала как раз между ними. И промахнулся: проткнул ступню насквозь. Отец не растерялся: вилы выдернул, рану зажал. И нога зажила безо всяких осложнений.
Как бы там ни было, только память может помочь воскресить прошедшее. А в прошлом можно попытаться найти ответы на все свои вопросы.
Отец решил отправить в школу сразу двоих – Антосю и Колю. Поэтому дочка начала учиться с опозданием в один год, а старший сын – с опережением. Тогда школьное обучение начинали с восьми лет. Записываться в школу ребятишки пошли сами, всем гуртом. Мама завернула в платок кусок пирога, дала слив впридачу. Чтобы в неблизком пути можно было перекусить. В начальной школе предстояло учиться четыре года. С начала сентября ученики шли в школу-семилетку (которая в центре села), а с наступлением холодов перебирались в ту, что ближе к дому, хоть и за речкой. Это была большая хата на две половины. В каждой из них занимался один класс. Занятия проходили в две смены. Полы земляные, печное отопление. В одну из зим не заготовили вовремя дров, так занятия были прерваны на несколько недель. Когда проблема была решена, и занятия возобновились, промёрзшая штукатурка стала понемногу оттаивать и отваливаться. Занятия снова прекратили.
Учителей всех уж не вспомнить. Шли обычно в школу гурьбой, по одному не ходили. До самых морозов топали босиком. Уже и иней на траве, на деревянном мосту… Старались идти по пыли – так ногам теплее. Как-то сидели на уроке, и пошёл снег – крупный, лапастый. Остались ждать родителей – думали, принесут обутки. Не дождались, побежали домой по снегу. Дорогой встретили родителей с обувью. Чернильницы-невыливайки носили с собой из дому. Система оценок была четырёхбалльная: неудовлетворительно (незадовильно), удовлетворительно (задовильно), хорошо (добре), очень хорошо (дуже добре). Тетради были без полей.
Брат и сестра поступили в школу, не умея ни читать, ни писать. Не знали даже букв. Да и их одноклассники тоже. Но учились старательно, добросовестно. Кстати, как сели в первый школьный день Антося и Коля за одну парту, так и были всегда неразлучны.
Осенью, в большую грязь, искали более твёрдую дорогу. За мостом шли не по разбитому шляху, а пробирались по лугам. Там росли большие груши-дички. Попутно подбирали упавшие груши. Как-то вечером шли гурьбой из школы. Только подошли к дороге, как перед ребятами и девчатами, прямо из ниоткуда, «выросли» совершенно голые «черти», да ещё с гиканьем и топаньем. Это старшие лоботрясы нашли себе развлечение – малышей пугать. Антося, хоть и старшая, ни жива-ни мертва, вцепилась Коле в руку и глаза зажмурила. Пока жуткое видение не исчезло.
Учёба в начальной школе совпала с коллективизацией. В память девочки врезалось, как по хатам ходили агитаторы и призывали вступать в колхоз. Объясняли тем, что надо механизировать крестьянский труд, а на маленьком поле трактор или комбайн не используешь. Сначала отец семейства вступил в колхоз, потом, из каких-то своих соображений, вышел оттуда и длительное время оставался единоличником. Запомнилась картина, как сельские активисты выгребали хлеб из сусеков «под метёлку». Отец в это время лежал больной на печи. А потом голод. И не выжили бы, если бы хозяин не сумел спрятать немного зерна. Мололи тогда сами, на жорнах (ручная мельница), потом пекли хлеб. Между тем, сельское начальство требовало, чтобы зерно мололи на общественной мельнице. А в наказание за непослушание жорна били-разбивали. Кушать, конечно, приходилось не досыта. Ребятишки тогда сильно исхудали, но с голода не пухли. В школе их подкармливали, готовили что-нибудь горячее. Чаще всего это были галушки.
Так вышло, что с Антосиной подачи младшего братишку Ваню приняли в школу на год раньше, и сразу во второй класс. Наблюдательная сестра приметила, что Ванечка постоянно крутится возле неё и Коли, когда те делают уроки, приглядывается да прислушивается. Оказалось, что вот так, незаметно для всех, между делом, он научился читать, писать и считать. В общем, полностью освоил школьную программу первого класса.
Школа давала им, сельским ребятам, не только знания основ наук, но и приобщала к общественной жизни. На пионерских сборах говорили о событиях, происходящих в стране, о школьных делах. Привлекались школьники и к работе на колхозных полях. Убирали сою, собирали свекловичного вредителя – долгоносика.
Была при школе неплохая библиотека, чтение поощрялось. В актовом зале показывали кинофильмы, в то время ещё немые. На экране шли кадры фильма, потом тот прерывался, и на весь экран – слова героев. Электричества тогда ещё не было, крутили динамо, оно давало ток для изображения. Киномеханик крутил проектор вручную. Поскольку в зале были и неграмотные, выбирали грамотея, который читал вслух появляющийся на экране текст. Позже появилось звуковое кино. Мальчишки засматривались «Чапаевым». Девочкам же больше по душе пришлись «Бабы рязанские».
В клубе ставили спектакли участники сельской самодеятельности. Роли исполняли школьные учителя, и было интересно угадывать, кто из них скрывается под тем или иным гримом.
Дома к книгам относились уважительно. Хотя своей библиотеки не было, всего-то несколько книжек. Книги для чтения брали в библиотеке или у знакомых. И увлечённо читали. Зимними вечерами собирались всей семьёй у керосиновой лампы. Отец что-нибудь шил (он сам обшивал своих домочадцев), остальные занимались своими делами. А кто-то из детей читал вслух. Слушали Шевченко, Гоголя, Пушкина, Остапа Вишню и других писателей. Отец был, ко всему, интересным рассказчиком. Сестра и братья, раскрыв рты, слушали его увлекательные истории из жизни, приключенческие рассказы. Несмотря на то, что он не имел даже начального образования, легко сочинял стихи. Стихи были «домашние, доморощенные», но в них выдерживались и размер, и рифма.
Впервые граммофон с большим раструбом увидели у дядьки Митрофана. Молодёжь ходила к нему, чтобы послушать. У аппарата, правда, была сломана пружина, так что приходилось пальцем крутить пластинку. Сами пластинки были старые, дореволюционные, иголки стёртые. Расслышать, о чём поётся, тоже было сложно. Первый радиоприёмник в родном селе был детекторный. Его приобрёл другой сосед – Левко Борис. Этот аппарат был примитивный и капризный. Настоящий радиоприёмник довелось услышать значительно позже, в клубе соседнего колхоза, мимо которого лежал путь в школу. На следующий год радиоприёмник появился и в родной школе. На переменках его ставили на открытое окно и включали на всю мощность.
Отчётливо помнит Антося, как снимали колокола с церкви. Технику при этом не использовали – колокола бросали прямо на землю, они разбивались. Потом церковное здание разобрали, а место, где оно стояло, со временем заросло крапивой.
Почему-то остался глубоко в памяти митинг, связанный с убийством С. М. Кирова. Нельзя сказать, что школьники совсем ничего не знали о политической жизни в стране. На их глазах происходили коллективизация, раскулачивание. О жизни страны они узнавали из газет и рассказов взрослых. Но эта смерть как-то особенно взволновала детей.
Запомнилось, что в селе довольно часто появлялись сумасшедшие. Такая беда случалась не с пришлыми – односельчанами. Девушка-сирота заболела тихим помешательством. В больницу её почему-то не взяли, она жила дома, с какой-то родственницей. С утра выходила во двор, садилась на табурет. Заходили дети, взрослые. И больная тихим, спокойным голосом высказывалась об этих людях. Будь она в здравом уме, никогда бы не сказала и половины из того нелицеприятного, что выдавала «на голубом глазу». Она потом выздоровела, но этой истории стыдилась, избегала людей.
Жизнь в отдалённом степном селе была скучной и однообразной. Поэтому и взрослые, и дети радовались порой самым незначительным событиям, хоть сколько-нибудь разнообразившим эту жизнь.
Отец, как ни трудно ему было учить разом троих детей, настоял, чтобы после окончания сельской школы все они продолжили учёбу. Сельская семилетка за плечами. Что дальше? Выпускники собирались группами и решали, где продолжат учёбу. Большинство поступили в ближайшую среднюю школу, что была в соседнем селе. Учиться предстояло ещё три года: в 8 – 10 классах. Надо было как-то организовать их быт – снять квартиру, обеспечить продуктами, одеть-обуть, в конце концов. Сложность заключалась в том, что в колхозе денег практически не платили (на трудодни давали зерно). И заработать их было негде. Купить что-то детям – тоже была целая проблема. Поэтому в начале каждого лета Антося с группой таких же подростков уходила в соседний колхоз на заработки. Здесь следует сказать, что Коля поехал учиться в Умань, и сестра осталась одна, без своего привычного спутника, брата и лучшего друга. В общем, работали там месяца полтора-два, и заработанные тройки-пятёрки (рублей), привезённые в семейный «общий котёл», были неплохим подспорьем.
Закончились школьные годы. Оба – и брат, и сестра колебались, не могли определиться с выбором будущей профессии. Родители не вмешивались в их искания: «Решайте сами!» Выбирали между сельхозинститутом и учительским. В конце концов, быть агрономом-полеводом или овощеводом (кыслычково-кабачковый факультет) очень даже неплохо. Ну, а учитель – это, без сомнения, одна из особо уважаемых профессий. Остановились на втором варианте. Решили изучать в институте украинский язык и украинскую литературу. Причём, оба. Снова вместе, снова рядом. Документы в приёмную комиссию отправили почтой. А вот на вступительные экзамены в областной центр добираться пришлось долго, используя разные способы передвижения. Как говорится, на перекладных: сначала это была попутная колхозная подвода, затем поезд, а дальше уже топали пешком. Перед поездкой отец соорудил обоим небольшие чемоданы из фанеры, с ними и маршировали по улицам.
В институт Коля поступил. Антосе повезло меньше. Пришлось возвращаться в родное село ни с чем. На этом её «университеты» и закончились. Впереди ждала совсем другая жизнь. Впереди была… война.
Каждый из нас начинает свою сознательную жизнь, как центральный персонаж собственной истории. Мы живём, ищем, сомневаемся, одерживаем победы и терпим неудачи. Летопись жизни… Книга жизни… Это склад характера, его душа…
Нет, это не было неожиданностью. И, всё-таки, в июне 1941 года её не ждали. Да, было всеобщее понимание, что война будет. Но не сегодня. А, может, вообще, «перемелется». И вот война пришла. Жители Русаловки занимались своими обычными делами: обрабатывали огороды, заготавливали корма для скота, готовились к уборке урожая. По всему, урожай ожидался хороший. Семья, кроме Коли, была в полном составе: отец с матерью, 20-летняя Антося и 14-летний Ваня. В ночь с 21 на 22 июня 1941 года глава семейства отправился в Черкассы, чтобы навестить сына-студента. В общежитии того не оказалось – все на тактических учениях. Вечером встретились. Коля, возмужавший с их последней встречи, в мокрой от пота рубахе, с противогазом через плечо… и прямо с порога: «Отец, война! Нас скоро отсюда отправят… Вам надо ехать до дому одному... Просьба: заберите с собой мою зимнюю одежду… И надо поспешить на вокзал… Скоро свидимся…» Отец с сыном наскоро попрощались… на долгих и тяжких 7 лет. Тогда они впервые обнялись и поцеловались. Как два родных человека, как два взрослых мужчины. После смерти первой супруги в семье не было принято проявлять нежность и сюсюкать. Родители видели свою заботу о детях в том, чтобы те были всегда одеты и обуты, жили в тепле и не голодали. И, чтобы имели возможность избрать в жизни свою дорогу, свой путь. Они из собственного опыта знали, что такое война, и как горько ж было отдать родное дитя до того пекла… До дома отец добрался, на удивление, быстро. На ту пору радио в селе не было, газеты привозили редко, так что страшную новость семья узнала от мужа и отца. Жена и дочка заплакали-запричитали. А невдалеке уже гремел фронт. На сердце тревога. Но надо жить дальше. Пройти через все испытания и не позволить страху завладеть тобой. Снова потянулись вереницей насыщенные трудом будни: днём в колхозе, а вечерами и по ночам – на собственном подворье.
А, между тем, фашистские войска приближались к родному селу. Тишину июльского утра однажды нарушил сильный грохот – задребезжали окна, залаяли собаки. Первыми на улицы въехали несколько немецких мотоциклистов, следом грузовик с солдатами и легковая машина с офицерами. Чтобы разместить здесь тылы передовых частей. Для полевой кухни облюбовали двор Антосиной семьи, стали готовить здесь обеды для немецких солдат. В первый же день гитлеровцы зарезали хозяйскую корову, она пошла на корм немцам. Туго теперь придётся без кормилицы… В хлеву теперь поставили своих лошадей. Как-то Ваня, по чистой случайности, выпустил жеребёнка, который даже не был привязан. Тот, почуяв свободу, пустился наутёк. Ничего хорошего это не предвещало. Немцы пригрозили мальчика расстрелять, а хату спалить, если жеребёнка не вернут. Всей семьёй бросились на поиски и, к счастью, нашли, загнали в первый попавшийся сарай.
Жизнь сельчан была в постоянной опасности. Артиллерийские обстрелы и бомбёжки – обычное дело. Гитлеровцы гоняли мужчин на рытьё окопов, ремонт мостов. Если кто-то пытался бежать, его расстреливали на месте.
К концу июля соседние сёла тоже были заняты немцами. На горизонте возникли родственники бывших кулаков. Из их числа гитлеровцы назначили старосту. Нашлись желающие служить полицаями. Пришла новая власть.
К жизни в оккупации постепенно привыкали. Конечно, крестьяне находились в полной власти гитлеровцев и их приспешников. При молотьбе весь хлеб оккупанты отправляли на свои склады. Колхозникам ничего не оставляли. Но те нашли выход из положения: днём работали на немцев, а ночью тащили в личное хозяйство. В село стали возвращаться старшие по возрасту и больные солдаты.
Война продолжалась, и бои уже приблизились к Русаловке. Как-то ранним утром здесь наблюдалось необычное оживление. Немцы забегали, стали выгонять жителей на улицу. Тех, кто отставал, били резиновыми шлангами, кто пытался спрятаться – расстреливали. А затем гитлеровцы подожгли село. Сами встали в колонну, вперемежку с мирным населением, прикрываясь ими, как щитом. Истребители и штурмовики, видя перед собой такую картину, не стали обстреливать дорогу. Когда колонной дошли до ближайшего села, немцы бросились врассыпную, спасая собственную шкуру. Мирным жителям ничего не оставалось, как проситься на постой к чужим людям.
Как внезапно ворвалась война в жизнь советских людей… В юность вчерашних школьников – тех, кто ещё вчера строил планы на будущее, мечтал, любил… Эта страшная война, длившаяся долгих четыре года, принесла слишком много горя. Это было одно из величайших испытаний, выпавших на долю советского народа.
Антося, Антонина… Из предыдущих глав мы узнали, как ей жилось среди родных людей, как протекали её детство, юность, годы учёбы. Она была одной из… – членов своей семьи, одноклассников, односельчан. В этой же, последней главе, Антося – центральный персонаж. И, будь она неладна, та причина, по которой так произошло.
Если одним словом, то была война. Жили-выживали. Как могли, как умели. Берегли детей, как зеницу ока. Как только немцы вошли в село да ещё и поселились бок о бок, родители отправили Антосю к двоюродным сёстрам на край села – негоже молодой девушке «мозолить» фрицам глаза.
Сейчас, характеризуя её личность, сказали бы, что она – типичный интроверт. Попросту говоря, это была скромная, спокойная, домашняя девушка. Нет, не замкнутая молчунья, которой только бы с книжкой посидеть да никого вокруг не видеть. Она вполне могла быть интересным собеседником. Да и с чувством юмора у неё всё было в порядке.
Пришла новая беда… отворяй ворота. Стали отправлять (правильнее будет – угонять) молодёжь в Германию. На каторгу! На принудительные работы. Снова в крестьянских семьях горе, слёзы и причитания. Сколько их было, юношей и девушек из оккупированных немцами территорий, кто получил такую повестку? Был ли у этих ребят выбор? Если за неявку одного могли расстрелять всю семью. На сборы давались считанные часы. И, прощайте, родные – товарный поезд увозил их неизвестно, куда.
Получила повестку и Антонина. Естественная в такой ситуации реакция – избежать каторги, не стать «живым товаром». Любым путём. Любой ценой. Повезло – бригадиром оказался дальний родственник. Свой человек. Иван Жадько самолично пришёл в дом. Сказал, что поступила разнарядка, и назвал цифру - столько молодёжи надо завтра прислать для отправки в Германию. Он пояснил также, что включил в списки и Антосю, но волноваться не стоит. По его словам, он оформил документы таким образом, будто та нетрудоспособна. Поэтому её сразу же отправят домой. Дескать, не впервой… Сказано-сделано. Только всё с самого начала пошло не так. К назначенному времени парни и девчата пришли на сборный пункт. Но там никто не стал разбираться, кто здоров, а кто нет. Двери перед ними закрылись, их пересчитали, и – вперёд, на станцию. Было досадно, что дочку увезли обманом, что поверили бригадиру… не чужому ведь человеку. И не сделали ничего, чтобы защитить родное дитя. Хотя, как защитить? Только, если сам, вместо неё…
Долгих три года родные ничего не знали о своей дочери и сестре. Где она? Как? Жива ли? Коля на фронте, воюет с немцем с самого первого дня. О его судьбе тоже ничего неизвестно. Больше трёх лет нет от него ни одной весточки. Теперь вот и младшего, Ивана, призвали для выполнения трудовой повинности. Хорошо, хоть работает недалеко, два раза в месяц приезжает домой – повидаться да харчами запастись.
Совсем опустело гнёздышко. Остались отец с матерью вдвоём. Сколько бессонных ночей провели они в тревоге за детей, сколько дум передумали… Только вот горевать целыми сутками напролёт у них времени не было. Не будем забывать, что после бегства немцев из Русаловки жители села остались посреди развалин. Ещё дымились пожарища. У самих хата сгорела дотла, а глинобитные стены развалились. Жить негде. Начали строить землянку. На немолодого уже Савву Саковича пришёлся тяжелейший труд. Приходилось в одиночку таскать на себе с немецких блиндажей столбы и балки перекрытий, месить глину, ставить стены…
Пришёл победный май 1945 года и в родное село. Счастье какое – от Коли идут письма, и уже регулярно. Он жив-здоров, прошёл через всю войну. Был ранен. Имеет награды. Помогает деньгами, родители в них сейчас очень нуждаются: надо ставить настоящую хату. А вот о судьбе Антоси до сих пор ничего неизвестно. Некоторые из тех, кого угоняли в Германию, вернулись домой больными и умерли вскоре после возвращения. А некоторые не вернулись вовсе.
… В тот день отец с самого утра возился во дворе с пчёлами. Мама хлопотала с обедом – сегодня ждали Ваню. Он уже курсант военного училища, едет домой на побывку. Его любимые вареники с вишней уже кипят-бурлят в большой кастрюле, украинский борщ томится в печи. Во двор кто-то неслышно вошёл, только тень мелькнула у плетня. «А вот и наш сынок», - подумал Савва Сакович. Да нет, это какая-то незнакомая женщина. «Что вам нужно?» - начал было хозяин и … обомлел. Перед ним стояла его дочь Антонина. Живая! И такая родная… С каким-то нелепым чемоданом в руках, в странной одежде. «Мать… мать… иди сюда скорее, наша Антося вернулась!»
Она не любила вспоминать о своей жизни там, на чужбине. Никогда ни о чём не рассказывала. Если кто-нибудь затевал при ней это неприятный разговор, вставала и уходила. Избегала даже малейшего намёка.
Но, о чудо, сохранились её письма. Сегодня это – семейная реликвия. Нет, они не оттуда. Из рабства вести вряд ли доходят. Антося писала их брату Николаю уже по возвращении, уже из родительского дома. В скупых строках очень мало информации. И ещё меньше эмоций. Но они всё же дают читающему какое-то представление. О том, о чём и помнить страшно, и позабыть нельзя. Вот отдельные выдержки из тех писем. Они приводятся дословно, без прикрас.
«28.08.1945 г. Добрый день, Коля! Передаю тебе жаркий, сердечный привет. Желаю тебе всего наилучшего в твоей жизни и желаю скоро с тобой увидеться. Опишу коротенько свою жизнь. Живу я уже дома, около мамы и отца хорошо. Я жила три года в Германии, меж гор. Горы такие, что света белого не видно, как будто в какой-то яме находишься. Попала в Германию 27.07.1942г., а выехала оттуда 09.05.1945г. Нас освободили американцы, вывезли в лагерь, где я пробыла пять недель. Приехала 27.08. днём. Приехала домой, зашла в свой двор, то едва узнала. На приписку ещё не ходила, думаю пойти завтра. Где буду работать – пока не знаю. Я очень довольна, что живы все: отец, мама, Ваня и ты. Хата и хлев погорели, но отец уже поставил хорошую землянку, и уже живут по-старому. Напиши, Коля, всё о себе. Если бы ты только знал, как я о тебе горько в Германии плакала, что чуть с ума не сошла. Как же я рада, что ты в живых остался… Пока до свидания. Антося».
«12.10.1945 г. Добрый день, Коля! Шлю тебе большой привет… Опишу коротенько про мою жизнь в Германии. Поехала я из дома 13.07.1942 г., прибыла до хозяина 27.07.1942 г. Причина, по которой я поехала в Германию, думаю, тебе известна. Туда отправляли молодёжь, особенно комсомольцев, учителей – вообще, лучших в работе людей. Когда приехали до хозяина, я поняла, что на чужбине жизнь – не мёд. Как только приехала, то меня сразу отвели в мою комору (чулан), где я и спала три с лишним года. Та комора находилась в подвале, там всегда было сыро и холодно. У меня болезни шли за болезнями, так что я не возрадовалась, что на свете живу. Работы хватало по горло. Зимой работала в стайке, а именно: чистила, наливала, насыпала, кормила и снова чистила. Подстилала свежего коровам и свиньям. А моего хозяина сестра только коров доила. Кроме этого, я прибирала в комнатах, мыла посуду, стирала, скребла полы. Еще таскала перегной в яму, колола дрова – там топят дровами. Чистила на улице снег, это, чтобы могли проехать машины. А летом к тому же косила сено, обрабатывала на огороде картошку и овощи… ну, и делала другие мелкие дела. Насчёт харчей: кормили меня погано… Хозяин был, как собака… В доме, кроме него самого, жили хозяйский ребёнок и его мать. Жена умерла. В этом селе я оказалась одна из своего района.
Обратно мы ехали через Румынию, Каменец-Подольск, Винницкую область… По дороге ко мне цеплялись женихи. Но я им сразу же давала от ворот поворот. Говорила, что дома меня ждёт муж, хоть и нет у меня никого совсем…»
Что кроется за этой немногословностью? О чём умолчала сестра, какие тайны оставила при себе? Какая невысказанная боль поселилась с тех пор в её душе?
Только вот покидала Антонина родные края здоровой, цветущей девушкой, а вернулась инвалидом. По слуху. Сказалось длительное пребывание в нечеловеческих условиях. Вернулась, вообще, другим человеком. Замкнулась, отдалилась ото всех. Замуж не пошла, хотя женихи находились, сватали её – красивую, добрую, работящую. Но она даже слышать об этом не хотела. Нет! – вот и весь ответ. Так и прожила свой век с родителями. А, когда их не стало, в полной мере испытала боль одиночества. И умерла одна… в пустой и холодной хате. В 82 года.
«Ах, война, что ж ты сделала, подлая…»