Лауреат Нобелевской премии 1951 года шведский прозаик Пер Лагерквист почти неизвестен в России, хотя все его основные тексты переведены на русский. В начале 2010-х выходило два обширных сборника его произведений небольшим тиражом, дальше – забвение (и, конечно, он выходил по-русски в советское время в прославленной серии «Мастера зарубежной прозы»). Как и Уильям Голдинг, Лагерквист пишет притчи, достаточно лобовые и прямолинейные, стиль его скуп и лаконичен, без метафорических взлетов. Три его самых известных текста, о которых хотелось бы здесь порассуждать, также неравноценны. «Варавва», как и ершалаимские главы последнего романа Булгакова, кажутся ненужным апокрифическим дополнением к Евангелию (как и в отношении «Лавра» Водолазкина к житиям святых, лучше читать первоисточники, чем художественные домысливания великих сакральных текстов).
Как бы не было занимательно погружение в сознание реального исторического персонажа, это кажется неудавшейся вольностью со стороны автора: характер Вараввы объемен в то время как другие персонажи даны пунктирно и бледно (включая апостолов, получившихся у Лагерквиста какими-то экзистенциально беспомощными в отличие от Вараввы). Сомнения и нигилизм Вараввы сочетаются в нем с отчаянным желанием поверить во Христа, что делает его типичным персонажем экзистенциалистской прозы Сартра и Камю. То, что Лагерквист легко вписывается в традицию литературного экзистенциализма, дает понять и «Палач» - небольшой рассказ, почему-то заслуживший у нас звание романа. Это вообще будто фрагмент из сценария бергмановского фильма типа «Седьмой печати» или «Девичьего источника»: атмосфера грязного Средневековья и с его эсхатологическими страхами, триумфом зла в человеке и мире неожиданно модифицируется у Лагерквиста в контекст нацистской Германии.
«Палач» - это достаточно сумбурное размышление о причинах победы зла в мире и человеке. Почти в духе Достоевского у Лагерквиста в его трех основных текстах главные герои – части человеческой личности, а не самостоятельные персонажи: Варавва – это скептическая, изнывающая от неверия область души современного человеке, а палач в одноименном рассказе – мрачная гримаса людской тяги к насилию и убийству. Авторские ответы на вечные вопросы в «Палаче», прямым текстом написанные в качестве монолога главного героя, - это также чисто бергмановские ответы: молчание Бога, ответственность за мировое зло, взваливаемая человеком на самого себя, выстаивание перед лицом Ничто и смерти, свободный выбор как героический акт воли человека.
Не лишенные дидактики и плакатности эти тексты Лагерквиста сильно уступают его самому пространному сочинению и наиболее удавшемуся из всего им написанного – роману «Карлик». Здесь действительно иносказательное мастерство шведского писателя смогло развернуться в полную силу. Описывая жизнь некоего мелкого итальянского феодала и его двора в годы Ренессанса, автор не проходит ни мимо чудовищных в своей живописной изобразительности описаний эпидемии чумы, войны, затеянной одним из героев и последствий зла, творимого людьми и разрушающего их души. События показаны сквозь искаженную оптику восприятия придворного карлика, пышащего злобой и мизантропией в отношении окружающих. Карлик, как и палач, - это персонифицированное зло, гнездящееся в каждой человеческой личности.
Карлик Лагерквиста плетет интриги, сеет зло и восхищается им (особенно он счастлив на войне), он – единое целое со своим господином, его полный ненависти взгляд на людей заставляет вспомнить Оскара Мецерата из романа Гюнтера Грасса «Жестяной барабан» (видимо, сам образ был навеян именно "Карликом"). Читать Лагерквиста тяжело, муторно, приходится пробираться сквозь беспощадные в отношении человека и человечества страшные в своей истинности умозаключения, но это подлинно живая литература, в чем-то плакатная и прозрачная в своей символике, но так необходимая всем (прежде всего молодым), которые недостаточно трагично воспринимают мир и человека, и еще, быть может, как это не абсурдно, верят в прогресс.