Они смотрят на меня – их шестеро, а мне от волнения кажется, что миллион – думают, что со мной делать, или застрелить сразу, или спросить, какого черта я здесь делаю. Наконец, спрашивают, будто сами пугаются того, что спрашивают:
- Цель визита?
- Понимаете, я...
Понимаю, что не смогу объяснить, что все слишком сложно, если не сказать больше – я даже себе не смогу объяснить, зачем я пришел сюда, а уж другим...
- Я плохой, - говорю я, наконец.
- Вот-вот... плохих-то мы не пускаем, у нас своих плохих хватает...
Я понимаю, как сейчас нелепо будет звучать – я пришел, чтобы стать хорошим. И все-таки это единственное, что я могу сказать – под ехидные смешки тех, кто поймал меня на границе. Они смотрят на меня с презрением, и в то же время изумленно – нет, границы, конечно, пересекали, но чтобы границы миров...
Смотрю на них – знойных, южных, злобных, здесь знойные и южные все злобные, здесь, в этих мирах, которые создавал автор после того, как перебрался в края, где зимой на пару дней выпадает снег, где есть не только лето, но и весна и осень, и пара дней снега, когда фахверковые мельницы кутаются в шубы. Я не хочу смотреть на них – знойных и злобных, я хочу смотреть на фахверково-мельничных, снежных на пару дней – здесь автор должен сделать их честными и благородными.
- Почему вы незаконно пересекли границу?
Осторожно отвечаю, что эту границу невозможно пересечь законно, потому как же иначе.
- Вы должны были пройти через таможню...
Парирую – но здесь нет таможни. Кажется, мой ответ приводит их в ярость, кажется, им не нравится, что я выставляю их дураками. Спохватываюсь, только сейчас понимаю, что нужно делать, вынуть из кошелька несколько золотых, протянуть этим, настороженным, недоверчивым, и они сразу же расплывутся в любезных улыбках, потому что автор создал их такими. Спохватываюсь, что золотые у меня отобрали, у меня вообще все отобрали, включая едва ли не меня самого.
А что у вас на хвосте? – спрашивает один из них, кажется, главный, хотя кто его знает...
Понимаю, что это мой единственный шанс – разить, вонзать острое жало в глубине хвоста в смуглые тела, одно, два, пять, десять, их и правда десять, или еще понабежали, что ли, ну да. Так и есть, имя им легион, ну да ничего, яду хватит на всех, а на кого не хватит яду, тому пронзить горло острым жалом, там, где пульсируют вены...
Прохожу мимо неподвижных тел, кто-то еще бьется в конвульсиях, добиваю двумя ударами. Корю себя, сколько раз обещал не делать этого, я же хочу, чтобы все был по-другому, по-новому, а сам опять и опять... проклинаю себя, пропади оно все, пропади, пропади пропадом, ну а что я хочу, я еще не умею быть порядочным или каким там еще, я же еще не добрался до краев, где кроме лета бывает осень, весна, и пара снежных дней, я же еще не познакомился с теми, кто живет там, я же еще...
В пустоте мечется так и не заданный никем вопрос – как это, черт возьми, у тебя получилось – кто-то из убитых хотел спросить это, когда еще был живым, но не успел. Отвечаю – никому, в пустоту – так все оказалось проще некуда, когда меня убивали, грохнул выстрел в тумане ночи – вот тут главное думать, что просто грохнул выстрел, никто не написал, что меня убили, значит, можно остаться живым, бежать в туман, куда-то в никуда, вот это важно, чтобы в никуда, главное, не думать, куда бежишь, и тогда твоя собственная книга окажется где-то за спиной, ты уже понимаешь, что не внутри, а снаружи, и где-то впереди маячат огоньки других миров, если вооружиться биноклем, можно прочитать названия, «Свет погасшей звезды», «Потерянный космос», «Падаем в небо», - я долго не могу найти те миры, которые появились после того, как автор перебрался в края фахверковых мельниц – не могу, я уже отчаиваюсь, когда буквально натыкаюсь на «Два дня снегопада»...
(продолжение следует)