Несколько слов к читателю

Любовь диктатора. Любимые женщины у каждого из них были. Были у Ленина, были у Сталина, были у Гитлера. У Петра Великого, наконец, который пользовался властью вполне диктаторским способом. Да и Екатерина Вторая вполне самовластной была натурой. Но я пока о диктаторах мужчинах. Общее в их любви то, что ни одной из женщин, оказавшихся рядом с сумрачными гениями власти, любовь эта не дала счастья. Два самоубийства и одна непонятная, мучительнейшая из смертей, тоже очень похожая на добровольный уход из жизни — вот итоги того, чем закончилась история любви Инессы Арманд, Евы Браун, Надежды Аллилуевой.

Что из этого следует?

Яркий путь метеора — это тоже результат притяжения. Возможно, он красив со стороны, но это след самосожжения, след гибели.

Поражает роковая предопределенность к трагическим исходам, на которые обречены были даже самые простые и человечные движения души каждого из названных непознанных гениев двадцатого столетия. Они обладали неограниченными возможностями быть счастливыми и делать счастливыми других. Но само слово «счастье» выглядит неуместным по отношению к ним, неприложимым. Даже в самом словаре каждой эпохи, обозначенной их именами, оно выглядит чужеродным. И уже совершенно несуразным представляется то, что никак не сочетаются в той жизни счастье и любовь, и наоборот — любовь и несчастье продолжают одна другое. И в том, что это так — первая ненормальность, которая делает понятным всё остальное.

Так получилось, что я собирал материалы для своей книги «Ленин в жизни» несколько долгих лет. Занятие оказалось из самых трудных. Во-первых, потому, что о Ленине написаны горы книг. Статистика знает и то, что больше, чем о Ленине, написано только о Христе. Всё это, опять же, надо было прочитать. Кроме того, сам Ленин, по подсчётам одного из усердных его биографов, к тому времени, когда третий жесточайший удар остановил его руку и отнял язык, написал десять миллионов слов. И вот что меня постоянно угнетало в этом чтении. Живого Ленина там почти не было. Понятно было только, что фигура эта была невероятного размаха, нечеловеческая, необъяснимых масштабов, таинственная и вызывающая суеверный ужас, но она как бы скрыта завесой, мутным стеклом. Даже те, кто его знали очень близко (ведь были же у него жена, сёстры, брат), не отваживались опуститься до житейской мелочи, которые бывают так увлекательны в грандиозной личности. Сам он в этом смысле поразил меня только однажды. Как-то, рассуждая о диалектическом идеале полезности и красоты, идеалом таким назвал он женскую грудь. Значит, он и в этих делах разбирался. Это, конечно, не сделало его ближе, но стало понятно, что человеческое ему не было чуждо. На такого его мне и захотелось посмотреть.

Хотел бы пояснить жанр, который я нашёл удобным для этой серии достаточно интимных разысканий. Полтора десятка назад одно крупное московское издательство заказало мне серию биографических хроник о самых крупных личностях XX века. Было предложено сделать книгу и о Ленине. Подготовку к работе над означенной серией начал я обычным порядком. С архивов, библиотек. Прочитал всё, что написано о каждом герое предполагаемой серии. Накопил неисчислимое количество выписок. Рассортировал их по конвертам и папкам. Названия на папках получились всё заманчивые. Например, «Самоубийство Надежды Аллилуевой», «Завещание Евы Браун», «Зачем Ленин подарил Инессе Арманд калоши?» …

И всё мне хотелось наполнить каждую папку настолько, чтобы истина установилась окончательная. Задача была поставлена смелая, если ни отчаянная. Я хотел добиться того, чтобы после меня другим на эту тему сказать было уже нечего. И вот, когда мне показалось, что пора приступать к настоящей кабинетной шлифовке накопленного материала, я разложил его на рабочем столе. И понял вдруг, что шлифовать ничего не надо. Надо только разложить выписки по порядку, который они сами и подсказали. Это когда-то поразило такого замечательного писателя, как Викентий Вересаев. Собственно, как оказалось, я ему и следовал. Получается полезное, занимательное и, главное, достоверное изображение событий. К тому же, остаётся простор для умственных усилий и воображения самого читателя, который из предложенного ему волен сделать собственные выводы, помимо меня. И в этом я вижу способ подчеркнуть своё уважение к нему…