Выпад такой:
«Гигантизм, пафос количества — это тоже очень важная черта соцреализма. Она не формулируется напрямую, но проявляется не только на уровне темы, но и в том, как все нарисовано: изобразительная ткань заметно тяжелеет и уплотняется…
Монументальность распространяется даже на натюрморты. И называются они, например, у того же Машкова, эпически — «Снедь московская» или «Советские хлебы». Бывшие «бубновые валеты» вообще первые по части предметного богатства» (Галина Ельшевская).
Ответить на выпад помог выпад другой, наверно, либералки:
«Вспомним исторический контекст – страна только выдохнула после железных тисков военного коммунизма, началась нестабильная эпоха нэпа, призывающая с одной стороны развиваться и богатеть (хотя уже и не с чего), а с другой – в любой момент грозящая раскулачиванием… И в это время Машков пишет «Московскую снедь». Советский быт? Ха, да это трапеза Гаргантюа, а не Советский Союз!
Есть разница в том, чтобы писать еду, когда она просто еда, и писать хлеб, когда ты уже хорошо знаешь, что его может и не быть. Здесь – второй случай» (Алёна Эсаулова).
Гаргантюа меня пронзил…
И у меня возникла мысль, что Машков открыл гиперреализм для своего времени. Когда тот родился второй раз, после Второй мировой войны, от ужаса Потребления, мне повезло непритворно испугаться, с ним встретившись на оппозиционной выставке на Малой Грузинской в 70-е годы (см. тут).
Машков теперь меня в жуть не кидает, но я умом понимаю, что это – истерика. Она написана через 3 года после голода в Поволжье. «Советские хлебы» (1936) написаны через 4 года после голода на юге. А вообще Машков повернул к гиперреализму в Первую мировую войну. Страшно ж за свою жизнь. Это ещё сильнее заставляет плохо думать обо всём Этом мире, и ещё сильнее укрепляет в подсознательном идеале пробуддизма, как бегства из этого страшного мира.
Работает «минус-приём». Ничего нет в «тексте» о мировой войне или о голоде, но это супер-чувство опасности реет в воздухе. Это – одно противочувствие. А другое – перегиб в какую-то супер-жизнь, данную в «тексте». И катарсис от столкновения этих противочувствий – бежать в какое-то вообще малочувствие.
Гиперреализм прямой наследник брутальности, характерной для «Бубнового валета», вот только не замечают, что брутальность – это для одного из противочувствий.
В принципе гиперреализм Машкова должен бы вызывать чувство негативное (ведь хотеть малочувствия – это не позитивное переживание) при любой тематике натюрморта.
Но я просто как-то опешил от такого.
Мне знакома эта скатерть! Мне видится бутон розы вот тут.
Она была в нашей семье и пережила эвакуацию в Среднюю Азию в 1941 году, потому что я её помню после войны. Она лежала в сундуке и вынималась только по большим праздникам. Потом мы несколько раз меняли города и улицы проживания. И я не помню, когда она исчезла. Но уверен, что мы её не продали в 90-е, хоть что-то из вещей и продавали. Нам везло выживать и в 90-е. Я, совковый инженер не карьерист, жил очень бедно. Видно, родители мои до войны считались богатыми, раз у них была такая скатерть (и правда, мы ж спаслись в войну, потому что папа купил лошадь, воз и сено, чтоб мы могли удрать от фронта; это ж, наверно, было очень дорого {5000 руб. стоила лошадь в 1937, средняя зарплата в 1940 - 80,6 руб., пусть мать с отцом зарабатывали 100 руб. - 50 месячных зарплат!}). Подобная скатерть потому, наверно, попала в натюрморт Машкова, что она богатая. Гранат и хурма для центральной части СССР тоже не рядовые фрукты. То же не абы что и маклюра (с жёлтой бугристой кожей). Она используется в декоративном садоводстве. - В общем, Потребительство цвело в довоенном СССР. И крайне огорчало Машкова.
И никакой сверхбдительный человек не мог даже подумать по таким картинам, что он некий кронтрик.
.
Пронзительная проработка скатерти, заставляет меня обратить внимание на такой портрет.
Булочки тут тоже, как живые. И халат – тоже.
Женщину отправили на курорт, в Ливадии она. Во дворце каком-то. Рабочему человеку впрыскивают дозу комфорта. (Ненавистного Машкову.) Но его не радует и то, что прядильщица не вписывается в комфорт. Пришла в столовую в халате, собирает остатки гарнира из миски кусочком булки. А главное – лицо человека, не способного осознать, что комфорт – это комфорт. Такая не возвысится культурно, хоть ей жить ещё столько же, сколько она уже прожила. – От такого столкновение двух нехорошестей катарсис – убежать из Этого плохого мира куда-то, где не пришлось бы ни от чего раздражаться.
Если Ельшевская права с такой характеристикой того, что выдаёт себя за соцреализм:
«…в целом портреты почти в просветительском духе рассматриваются как способ восславить выдающихся людей, которые своим трудом заслужили право на портретирование. Иногда эти труды представлены прямо в тексте портрета», -
то Машков точно не соцреалист, кем она его назвала за натюрморты. Тут не «способ восславить», а повод погоревать.
И тут доказательство, что пробуддизм был у него подсознательным идеалом. Ибо сознанием он исполнял то, что написала Ельшевская. Вот доказательство:
«Машков записал в уголке листа: «Портрет прядильщицы Зеленковой П.Т. Проработала 26 лет прядильщицей фабрики имени Халтурина, Ленинград». Илья Машков. Крестьянский курорт. Ливадия. VIII. – 1925 г.».» (https://lenoblast.bezformata.com/listnews/plyus-kulturizatciya-maloj-rodini/945126/).
А как же, спросят меня, объяснить колоссальную активность Машкова на поприще культуры? – Смотрите:
«В двадцатые годы Илья Иванович Машков был организатором и участником многих выставок, в том числе заграничных – в Америке, Венеции… Он состоял (и действовал!) членом бюро секции ИЗО Губрабиса, руководил живописным отделом центральных курсов АХРР (Ассоциация Художников Революционной России). Он ездил по стране Советов, писал пейзажи на берегах Невы, еще больше у себя на родине, в станице Михайловская…
Едва приехав на свою малую родину, Машков нашел сельсовет, пригласил руководителя комсомольской ячейки и через него заручился согласием первых лиц села на создание в станице изокружка. В этот кружок вскоре записались 25 человек. Когда Машков уже уехал в Москву, ему вслед пошло письмо: «Всей ячейкой ВЛКСМ вступили в члены кружка ИЗО, всячески добиваясь лучшей работы ИЗО»…
Между тем за лето на родине Машков написал девять картин и сделал выставку в школе колхозной молодежи. За три дня до отъезда художника ее посетили более 400 человек. Между тем Илья Иванович Машков вдохновился новой идеей – создать в селе Михайловское Дом социалистической культуры! В Москве художник обратился в различные органы советской власти – СНК, ВЦИК и др. Нарком просвещения Луначарский откликнулся запиской: «Узнав о культурных предприятиях заслуженного деятеля искусств тов. Машкова и глубоко сочувствуя… обещаю поддержку по мере сил»…
Машков выдвинул «Программу культурного строительства в селе Михайловском», а именно:
– открыть памятник Ленину;
– построить кинотеатр;
– создать краеведческий и антирелигиозный музей;
– организовать строительство зоологического и ботанического садов;
– открыть стадион.
И еще много разного» (Там же).
На это всё один ответ: его подсознательный идеал пробуддизма не был дан его сознанию.
.
Я задался вопросом: а зачем Машков вставил в обсуждавшийся натюрморт со съестным ядовитую маклюру? – Думаю, для проявления насмешки над Потребительством.
Подобным, более ясным проявлением насмешки является чудовищной величины окорок вот здесь.
Нормально подают в гораздо меньших тарелках и меньшим куском.
Может, такой размер, как у Кончаловского и в природе не бывает. Длина вилки 20 см, её размер 1,5 раза укладывается в длину окорока на картине. Это 30 см. Но окорок лежит под углом около 45 градусов к плоскости холста. То есть мы видим катет равностороннего прямоугольного треугольника. Его гипотенуза равна 30∙√2 = 30∙1,4 = 42 см. А какие размеры свиньи?
Возьмём самую большу – 150 см. При этом окорок находится, собственно где?
Какую часть длины составляет окорок?
Одну восьмую. 150:8 = 18,75 см. - Так и есть! Такой величины окорока, какая нарисована, не бывает.
Да простая интуиция должна сказать, что Кончаловский надсмеялся своим угощением.
А что пишет ёрничающая на счёт соцреализма Ельшевская?
«…искусство соцреализма любит изобилие — всего должно быть много, потому что изобилие — это радость, полнота и исполнение чаяний… Монументальность распространяется даже на натюрморты… Например, в 1941 году Петр Кончаловский пишет картину «Алексей Николаевич Толстой в гостях у художника» — и перед писателем окорок, ломтики красной рыбы, запеченная птица, огурцы, помидоры, лимон, рюмки для разных напитков… Но тенденция к монументализации — общая. Приветствуется все тяжелое, солидное».
Она, может, и права. Но с бубновалетовцами пролетела. Они ни к какому соцреализму не имеют отношения.
14 июля 2022 г.