Были с приятелем в "Русском музее", а после говорили о Лу Сине. Ну как-то вот так сплелось. Грустный Левитан напомнил о грустном Чехове, а Лу Синь (томик с рассказами которого я должна была передать приятелю, но не передала, потому что не могла с ним расстаться, с Лу Синем, а не с приятелем) - это китайский Чехов. И, знаете, что подумалось? Да я знаю, что знаете (опять она затянет свою заунывную песнь). Подумалось, что все это грустное с нами не только надолго, но теперь ещё и будет завернуто в жутковатую китайскую обёртку. Причем это будет такой душный провинциальный Китай, образца 1920 года.
Лу Синь - это вроде чеховского человека с молоточком. Только в отличие от нашего АнтонПалыча, способного все же немного усовестить своего читателя, Лу Синю до своего китайского обывателя не достучаться вовсе. Потому что общество, где идея даже самого просвещенного и гуманистически настроенного представителя не простирается дальше правила, что рикшу бить нехорошо, но не допускающего мысли, что никаких рикш быть не должно, это общество оно, как бы это сказать мягче, просто на иной ступени развития. Если его можно вообще назвать обществом.
Вот у нас формируется примерно такое же общество. Если его можно, конечно, назвать... Ну вы поняли.
Самое страшное, что это даже не выглядит чем-то жутким. Ну ещё на ступеньку вниз опустимся, потом ещё. Постепенно. Незаметно. Ещё чуть-чуть обеднеем, ещё каких-нибудь лишимся прав. Потом ещё. Никаких апокалипсисов, которые иные товарищи нам предрекают, не будет. Никаких стремительных пике нас не ждёт. А вот именно это медленное увязание. В болоте. Не скажу, что скатывание, ибо мы там давно, а увязание.
Не скажу, что Апокалипсис предпочтительнее. Потому что буря, мол, способна, наконец, кого-то там разбудить. Буря хуже. Когда бушуют исторические стихии, никогда не просыпается никакое самосознание. Самосознание это до или после. А в моменте народ просто звереет, расчеловечивается. Но и застой, понятно, ничего хорошо не сулит. Занятно, что многие приветствовали эту весну, в надежде, что она избавит нас от застоя, но именно в застой она нас уверенно и неизбежно ведёт. И в апатию, в равнодушие. В концентрацию на себе, на своем, на быте, на выживании. Кто-то пустит рядом пузыри - ничего, сам-дурак-виноват, говорили ему крепче держаться за ветки, предупреждали, что доорется, объясняли, что, если не дёргаться, вполне можно ещё поболтаться. Впрочем, и хорошо, если кто-нибудь пустит рядом пузыри. Удобрит будущую почву. Будет ведь когда-нибудь почва?
Так невежественный и несчастный больной надеется спастись хлебом, пропитанным кровью казнённого. И это не что-то из ряда вон, а нечто будничное. Это у Лу Синя. В 1920 году. Но теперь, по всей видимости, и у нас. В 2022-ом.