Проснулся тяжелым. Что прилетело, откуда. Может неспящие в сиэтле крутили или не знаю, анатомию любви.
Свободное сознание, не связанное протоколом пристойности, этическим императивом или определенно положительным дискурсом. Вот и крутит что хочет от боевика до порно.
Сразу захотелось плюнуть в науку. Не отдельную там физику или математику, а целиком - в эту большую вонючую лужу с претензией на всеобщность. На единственно верное, на мировоззрение эпохи, которая подает себя за избавление от иллюзий. Мол не надо ничего больше - тут тебе и вопросы, и ответы, и свет, и даже красота. При этом снисходительно улыбается.
Однако возражать трудно. Как попрешь против круглости земли. Человека сожгли в борьбе с кривизной, из космоса в бинокль смотрели, формулы длинные писали - может не совсем шар, но и не блин с творогом, а все равно плюнуть хочется. С раздражения досады или от бессилия. Тысяча невзгод.
Э, ответит важная наука, тут много гитик зарыто - эволюция и психология, обмен веществ, синапсы, тонусы, медиаторы или стрессы. Нужны анализы, наблюдения, исследования. Чтоб не навредить, чтоб не с бухты барахты, чтоб анамнез, или как ево, диагноз.
Ты верь мне, я тебе формулы важные покажу, монографии умные, консилиум соберем. Только к бабкам не ходи, и к гадалкам гадалкам не ходи. И к попам за версту. Нагреют по-полной, а самое главное, не рыпайся, даже не пытайся. Угробишь себя за милую душу - кто отпевать станет. Кстати, вот рецептик, аптека недалече.
И что это тебе дало, стал лучше спать, спросил дед Егор, когда узнал про аспирантуру.
Знание-сила, ехидно ответил я, а земля, дед, как ни крути, круглая, хоть справа, хоть слева, хоть сбоку.
Нет родной, пустое, земля, она разная - каждый день другая, где под асфальтом спрятана, а где на воле колышется, дышит, парит или отдыхает. Иногда волнистая, порой внезапная, теплая или утомительная, но разве ты ее замечаешь. Идешь, топаешь, насвистываешь, в ус не дуешь - ведь цель дойти, а не понять, полюбить или остаться. Вспомни, когда маленьким за муравьями наблюдал, палочкой ворошил, травинку подставлял, уводил от жилища, а потом смотрел как он упорно возвращается, было тебе дело до радиуса. Знать не знал, ведать не ведал. Или с велосипеда падал - в америку не укатился, правда. А помнишь, как в парке почву вскапывал. Баба Поля скальпель дала, потому что ты грядку решил устроить, да не простую, а чтоб побольше Гошиной, которую он настоящей лопатой сработал. Или грибы собирали все вместе. Папа-мама еще неразлучны были, целым, и ты учился отличать хорошие от поганок, сыроежки от волнушек, узнал маслят, нашел много подберезовиков, пару подосиновиков и даже один белый,. А так, вздохнул он, если для бутылочной трепотни, пусть будет круглая, треугольная, серо-буро-малиновая - без разницы.
***
Петрович теперь философ. А что, работа не бей лежачего. Организация есть, а трудов, увы. Кот наплакал. Уходит к одиннадцати, приходит к двум. Времени навалом. И книг завались. Из прежней жизни. Греки, французы, немцы.
Ведь он кандидат наук. Подлинный. Доперестроечный. Физико-математический.
Сработал тогда на совесть. Экспериментировал, анализировал, осмыслял. Жил месяцами в лаборатории. Куча изобретений, статей. Конференции, симпозиумы, награды. Хорошие отзывы, весомая репутация.
Все было. Нервы, пьянки, отчаянье. Победа. До девяносто второго. Тогда и закончилось. Как у всех. Титаник пошел ко дну, и Петрович на второй палубе.
Потихоньку-помаленьку, ближе к нулевым, выскреблись. Из совсем горькой. Научились клепать оборудование для лабораторок. Чуток привстали.
И тут-же снесло. Напрочь. Насовсем. Сын, единственный. Сгубила болезнь, царствие ему небесное.
Петрович из отчаянья рухнул в инсульт. Выжил, хоть и не стремился. Долгая реабилитация. Слава богу, отпустило.
Теперь только пиво. По графику. Вечерком, под телевизор. Респектабельно.
После кончины старших пришло наследство. Поменяли квартиру, купили машину, шубу жене. Затем шестьдесят. И пустота. Полнейшая, безвылазная. Летом хоть сад как-то спасает, а зимой... Телевизор-пиво, пиво-телевизор.
Друзья, и где они. Где те, кто в любую минуту, по первому свистку, не взирая на холод и стужу, снег и пургу.
Тож пристукнуло. Ровно тем же. Пивом и пустотой. Телевизором и ненужностью. Забвение, замыкание, запустение. Нора. Хоть в омут.
Случайно попалась заметка. О голографическом обустройстве вселенной. Глупая, научпопная, ничтожная. Спасительная. Пожалел господь бедолагу. Зацепился, ухватил краешек. Говорит, стоя за лазерным столом, еще тогда, в восьмидесятых, уже знал за вселенную. Знал, но не понял, что знает. Проскочил, отмахнулся.
Встрепенулся конь, стукнул копытом. Теперь, если кто попадает на поговорить, остаются в изумлении. А некоторые принимают крещение. Тонкие свойства мира, пространственную анизотропию и сверхсветовые парадоксы, фотонное братство и запутанность, тринадцати-мерность микромира и временную нелинейность Петрович объясняет голографичностью. Доступно, доходчиво, горячо.
Ожил красавчик. Блеск в глазах, стремительность в походке, резвость в речах. Помолодел. Даже уравнения начал пописывать. От руки. Компьютером так и не научился.
Туземный философ. Так называют подобных. Тех, кто не захотел всерьез уснуть и видеть сны. Смириться с небытием. Умом, сердцем, душой. Заблудших, несовременных, смешных. Неудобных настоящих.