В июле 1757 года родился граф Дмитрий Иванович Хвостов. На государственном поприще он достиг степеней известных: обер-прокурор Святейшего Синода, сенатор. И все это благодаря родству с Суворовым: Хвостов был женат на племяннице великого полководца.
В начале карьеры Хвостов был произведен императрицей Екатериной II, по просьбе Суворова, в камер-юнкеры. Это показалось придворным странным: Хвостов доселе никогда не был приглашаем ко двору. Один из приближенных государыни осмелился заметить ей об этом. «Что мне делать, — отвечала Екатерина, — я ни в чем не могу отказать Суворову: я бы этого человека сделала фрейлиной, если б Александр Васильевич этого потребовал».
А сардинский король в уважение заслуг Суворова в Итальянском походе пожаловал Хвостову даже титул графа.
Но это все мелочи по сравнению с величайшей графоманией Хвостова. В истории литературы он приобрел репутацию бездарнейшего поэта, при этом убежденного в собственной гениальности. Хвостов серьезно воображал себя истинным поэтом, которого сможет оценить только потомство. Пушкина он снисходительно считал своим преемником.
Начало басни Хвостова «Змея и пила»:
"Лежала на столе у слесаря пила,
Не ведаю зачем, туда змея пришла."
Или другая басня – «Мужик и лев», с намеком на Кутузова и Наполеона:
"Мужик представлен на картине;
Благодаря дубине
Он льва огромного терзал."
Полет фантазии Хвостова был необычаен: в его стихах осел лезет на рябину и крепко лапами за дерево хватает; голубь – разгрызает зубами узелки; сума надувается от вздохов, а уж становится на колени...
Остроумный поэт Александр Фёдорович Воейков при этом говорил, что и у Хвостова есть несколько достойных стихов. Например, «потомства не страшись — его ты не увидишь!». Или: «Выкрадывать стихи — не важное искусство». А когда у Хвостова случался порядочный стих, Воейков говаривал: «Это он так, нечаянно промолвился».
Хвостов издал несколько собраний своих сочинений, которые раздаривал знакомым, отправлял в различные учреждения и даже церковным иерархам. Мало того: убежденный в своем «призвании» граф рассылал и свои… бюсты!
Говорили, что на почтовых станциях он, в ожидании лошадей, читал станционным смотрителям свои стихи, и они тотчас давали ему лошадей.
Иногда эта метромания обходилась графу Хвостову недешево. По воспоминаниям, «летом 1822 года несколько петербургских литераторов, в том числе и Иван Андреевич Крылов, нанимали на общий счет дачу... Иногда бывали у них и чтения. В этом маленьком обществе прозвали Крылова Соловьем. Вдруг является к ним граф Хвостов, с стихами певцу-соловью. Ему объявили, что если кто хочет быть членом их общества, тот должен покоряться их правилам; что они готовы его слушать, но за каждое рукоплескание – у них положена с автора бутылка шампанского! Граф Хвостов начинает читать: за каждым куплетом раздается рукоплескание; за каждым необыкновенным стихом, в его роде, опять рукоплескание! И начлось так много, что автор должен был отплатиться таким количеством шампанского, которое стоило ему довольно дорого».
Хвостов и Крылов были дружны, что не помешало баснописцу написать на своего доброго приятеля басню «Осел и соловей».
Вообще, Хвостов был незлобив, прощал шутников, трунивших над ним, материально помогал молодым литераторам. Именно Хвостов ввел в русскую поэзию понятие березки как символа Родины, и он первым в нашей литературе стал писать о подвиге Ивана Сусанина.
Суворов, зять графомана, любил добродушного Хвостова, хотя просил свою племянницу, чтобы она убедила мужа отказаться от стихоплетства, из-за которого он заслужил в столице прозвище Митюхи Стихоплетова.
Когда Суворов уже лежал на смертном одре, к нему пришел Хвостов, стал на колени, и со слезами поцеловал почти холодную руку полководца. Суворов сказал ему:
— Любезный Митя; ты добрый и честный человек! Заклинаю тебя всем, что для тебя есть святого, брось твое виршеслагательство, пиши, уж если не можешь превозмочь этой глупой страстишки, стишонки для себя и для своих близких; а только отнюдь не печатайся. Помилуй Бог! Это к добру не поведет: ты делаешься посмешищем всех порядочных людей.
Граф Дмитрий Иванович, уходя от умирающего, плакал навзрыд. За дверями его обступили родные и знакомые по петербургскому свету, спрашивали о здоровье Суворова.
— Увы! — отвечал Хвостов, отирая платком слезы, — хотя еще и говорит, но без сознания, бредит!..
Хвостов упоминается Пушкиным в поэме «Медный всадник»:
"…Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов".
Н.М. Карамзин в письме к поэту И.И. Дмитриеву как-то заметил: «Я смотрю с умилением на графа Хвостова… на его постоянную любовь к стихотворству… Это редко и потому драгоценно в моих глазах… он действует чем-то разительным на мою душу, чем-то теплым и живым. Увижу, услышу, что граф еще пишет стихи, и говорю себе с приятным чувством: "Вот любовь, достойная таланта! Он заслуживает иметь его, если и не имеет"».