«Я живу по средствам! Просто ты не знаешь ни моей жизни, ни моих средств..» — огрызнулась она и прикрыла недовольно глаза. Вечерело, хотелось пить и есть. День был длинный..
Логиииично. Я действительно не знала ни того, ни другого. В доподлинности. Но то, как она вспыхнула, от ничего не значащей фразы. Наводило на мысль — я задела за живое. Ворчать и пилить не было желаний. Я утомилась, она оказалась рассерженной уже к моему визиту. Кто-то испортил вечер заранее..
Перекурив, продолжили.
«Что тебе нужно? Сколько ты стоишь в материальном выражении..» — я замяла окурок. Задёрнула шторы в гостиной и включила для уюта торшер.
«Дом, машина, любовник, полный шкаф вещей!» — оттарабанила она, будто готовилась к моему вопросу всю жизнь.
«Сузь!» — мило рявкнула я.
«Квартира, любовник иногда, несколько приличных вещей..» — уже не так уверенно промычала подруга. Лицо напоминало перезрелую вишню. Ещё немного и брызнет алым соком. Тот, кто пришёл до меня знал своё дело.
«Вот. Теперь так, как тебе и подходит. И соответствует..» Она надулась и пошла варить кофе. Пока громыхала джезвой, банками с зерном, дверцами Smeg, я рассуждала. «Зачем ей всё время приходящий любовник. Тем более, живущий вместе. Она не умеет готовить, кофе не в счёт. Нечистоплотна. Жадновата. Они загрызут друг друга, значительно ранее французского поцелуя. Не вариант!..» Я знала её давно и иллюзий не питала. Она же, почему-то, пребывала — и к сорока годам — в детской наивности и самовлюблённости. По сути, ей не нужен был никто. Шкаф со шмотками и знакомый таксист, он же любовник. Но сказать такое — навлечь на себя холод арктический и постулат «женской дружбы не бывает».
Она пошумела ещё — где-то далеко в дебрях кухни-столовой и собственного самомнения — и недовольно крикнула: «Иди. Упырь.. Моего сердца..»
Явилась . Села на барный. Вкусила горячего горького напитка: «Ты что его желчью своей разбавляла?..» Перепробовала круассанов с начинками. Повертелась, слезла, прошлась к окнам во всю стену: «Что тебе не живётся! Вон у тебя, и так всё есть.. Хороша собой, запаслива. Зарабатываешь, неплохо. А виды какие, из комнат! Закачаешься..»
Она будто не поняла. Переспросила: «Что?. Виды?. Ты о чём — это входило в стоимость «хатки». И уже давно не радует…»
«Почему.. Я бы стонала от счастья каждый день. Наблюдая чужую — не обременённую собой — жизнь из окошек. И возвращалась к сугубо самостийно-благо-приобретённым трудным делам. Уже довольная от того, что что-то в мире меня не волнует и не касается..» — она хмыкнула и свернула тему. Она знала о чём я, я знала как она к этому относится. Разговор утих..
Поздним вечером, возвращаясь из гостей, я думала. «Как странно устроен мир. Ей уже не стоит ломаться, чтоб жизнь — превратившись в патоку — стала ещё слаще. Куда уж! И однако, она куксится, рвёт задницу и «просит вселенную» о прибавке. Я, имея не так уж и много, ничего уж больше и не хочу. И заставить меня «просить» нет сил ни у кого. «Вселенная» в отчаянии!
Но просыпаясь в любое утро, я бегу к своему широкому балкону. Чтобы совершить маленькую традицию, ритуал. Вытряхнуть из заспанного одеяла старые — иногда тяжёлые и невесёлые — сны. Вывесить его — при любой погоде — на деревянные лиственничные перила. Ввалиться в плетёное кресло — в шали или в рубахе батистовой вышитой. Закинуть ногу на ногу — белую, красивую, голую. И смотреть сквозь балясинки на лужайку перед домом. А встав, — вдаль, на синие кромки леса..»